Книга Сирингарий, страница 57 – Евгения Ульяничева

— Ишь, — Сивый присвистнул, упер руки в бока. — Махаться-то хоть умеешь?

— Не умел бы, так здесь не стоял, — процедил Сумарок, обиженный сомнением.

Сивый вдруг легко вскинул ногу и ударил его — не сильно, в бедро приложил.

— Сдурел?! — охнул Сумарок, приседая.

— А ты что, подушка? Бить-набивать?

На кнута руку поднять? Смешался Сумарок, но Сивый зубы оскалил, с ноги на ногу прыгнул и от второго удара чаруша убрался. Прикрылся сечицей. Загудела та, засердилась. Цвет переменила — как чешуя рыбья.

— Ну?!

Достать Сивого никак нельзя было. Даром что комнатка тесна, а кнут скользил боком да козлиным отскоком, насмешничал, руки за спиной держал. Одними ногами обходился. Сумарок во вкус вошел, употел весь.

Под конец Сивый припечатал голову сечицы носом чебота, прижал к половице.

— Баста, — выдохнул жарко. — скажу так: будет с тебя толк, ежели выживешь. Покажу пару махов, так и быть. А то плямкаешь, как мухобойкой. Точнее надо. Острее...

И — показал. Сумарок от такого внимания не знал, чего ждать, куда деться. Учителей у него допреж не было.

Поблагодарить не успел, а Сивый будто разом интерес потерял.

— Так. В общем, надо мне одну думку проверить. Ты покамест тут понюхай, среди народа потолкайся, авось что углядишь-услышишь.

— А ты куда?

— Не волнуйся, деточка. Я — лётом. Туда-обратно.

Только дверью хлопнул.

Сумарок башкой тряхнул, сечицу прибрал. Поглядел на черные кости в бадье. Дух от них стал тяжелый, нехороший. Сумарок покривился. К запахам он был чуток.

Сам же пошел людей смотреть. Мыслил — сыскать головного да спросить за колдунниц, за разоренные домовины. Уж кому знать, как не ему.

Гудело кругом, хохотало да взвизгивало. Били в барабанки, дудели в жалейки да свистели в калюки, железом громыхали, гремели колокольцами да трещотками. Пели на разные голоса, на разные склады. Полыхали ставы, плелись хороводы волокнистые — крепче прежних.

Сумарок брел через хороводные тенета, с трудом отцеплял от одежды руки, отводил чаши и яства. Смотрел, смаргивая: от огня глаз резало, а Глазок он берег, прятал в темноте.

Головного не видно было, зато вдруг мелькнула за спинами плясунов, засмеялась...

— Стой! — крикнул Сумарок, надсаживаясь. — Стой!

Ослепила улыбкой, метнулась тенью от полыхающего става. Только коса хлестнула.

Сумарок кинулся следом. Пробивался через ряды хороводящих, а девица что куничка — подныривала под руки сплетенные, с хохотом вертелась. Подол сарафана взвивался, кружился, ноги гладкие показывая.

Как не иззябла?

Добежал, почти схватил за косу — как сквозь землю упала.

Моргал Сумарок, стоял столбом. Дышал глубоко; на языке таял нагарный снег. Гудело в ушах, в костях: от огня, барабанок да топота плясового.

— Ты чего здесь скачешь? — спросил Сивый, вырастая перед ним.

Как лист перед травой.

— Девку видел?!

— Видал, — Сивый насмешливо сощурился. — Чай, не первый годок среди людвы трусь. Нагляделся на всяких.

Сумарок махнул с отчаянием.

— Нет, то другая. Особая.

— Чем же?

— Ну...Такая. — Сумарок смешался, тяжело дыша, облизал губы. — Как куница. Я мыслю, магесница. Она точно что-то знает.

— Уж не эта куница ли тебя искусала? — рассмеялся на то Сивый, по плечу ударил.

Их танцующие огибали, не тянули. Чувствовали породу кнутову, природу лютую.

— Пойдем. Девку свою после отыщешь. Может, сама нагрянет, если ты ей по сердцу пришелся.