Онлайн книга «Сирингарий»
|
Так буйствовал, а Милава молчала, пожималась, а потом глухо, по-бабьи завыла, кусая длинные рукава. Окудник замолк. Помог на ноги подняться, сунул в руки бархатный лопух. -На-ко. Утрись. - Молвил сердито. - Нечего выть. Домой ступай теперь, да перво-наперво в баню. Омойся. Одежду, что на тебе сейчас, сразу в печи спали. Милава опустила голову, кивнула. Уже когда у котла стояли, насмелилась спросить: -Нешто это и правду сыном моим было? Окудник почесал щеку. -В огонь надо, - отозвался непонятно, - огонь очищает, слободит. Земля в себя забирает, переламывает, загнивает. Покою не даёт. Холодно стало в груди у Милавы, тесно. Сыночка своего она земле-землице отдала. Вот, значит, как. -Ступай, - поторопил окудник. * * * С той поры не стало ей сна. Как ночь, так чудилось ей в углу копошение. Ворочался там глиняный ком, царапал дерево домашнее ломаными косточками, шелестел: -Мама, мамочка… Холодно мне, голодно… Забывалась только с рассветом. Соломушка охала, причитала, но язык не распускала. Про окудника молчала. Понимала: прознай люди саженого, горько им обоим придётся. Милава с лица спала. Ела только яблочки, дома днем не сидела, в сад выходила. Лежал там пруд, старый, тихий, для утехи выкопанный. Глубокий, с темной непроглядной водой. Милаву он страшил, близко не подходила. Посиживала на берегу, опускалась в высокую траву. Томилась. Мужа не было, а кроме него, никого Милава не помнила. Нянька баяла, с пожара саженый её вынес, в беспамятстве. На красу польстился, за себя взял. Побаловался, да после сына отступился. Винил, что сына не сберегла. Милава и ответить не могла - прав был. Что за жена она теперь? Ветошь, за ограду кинуть да забыть. Вечером пришла к забору, села на скамейку, между кустами смородиновыми. Опустила голову на руку, задумалась, соловьев заслушалась. Тихонько скрипнула калитка и нянькин голос проворчал: -Гулять гуляй, а жену не забывай! Ишь, бесстыдник! Как опросталась, так нелюба стала! Ума хватило взять, ума нет удержать. Где это видано, чтобы птицу с конем вязали?! Его вина, а ее карают! Милава затаилась. С кем говорила нянька, понять не могла. Соломушка речистой не была, из избы сор не носила. Значит, кто-то свой, домашний, близкий. -Уймись, уймись, старая! Утихни, - ответили ей и Милава узнала говорившего. То был старшой уряда саженного, Бучило. Верный человек, при доме столовался, мужу ее правой рукой приходился. -Не обидит твою лебедушку. Не злой он человек. -Не злой, да слабый! Нутро труха, гнилое! Уж лучше бы лютовал! - впервые Милава такие грозные речи от няньки слышала. Дивилась. -Ишь, разошлась, - устало проворчал старшой. - Иди лучше, спать свою голубку укладывай. Не случилось бы ей в петлю полезть… -Типун тебе на язык, чирей на поясницу! Мужа ко двору приведи, довольно ему по девкам шататься… Взялась Милава под сердце. Нешто обманул? -Жену он ищет, старая, - вдруг проговорил Бучило. - Второй в дом ввести хочет. Сын ему нужен. А с этой, красной птахи, каков теперь спрос. Охнул вдруг, а нянька забранилась по-черному и взашей вытолкала. Скрипнула калитка, звякнула щеколда. Пошла нянька в темнеющий сад, по имени Милаву окликая. А та, напротив, к забору прижалась. Метнулась к воротам, приоткрыла калитку и на улицу скользнула. |