Книга Сказка о сердце города, страница 25 – Ирина Тень

Она поднялась с кровати и подошла к нему. Она села на пол рядом с его стулом, и её рука легла на его колено. Он посмотрел на неё, и в его глазах была боль, которую он пытался скрыть.

— Ты не потеряешь меня, — сказала она. — Я обещаю тебе. Мы пройдём через это вместе. Если я войду в «Тишину», я буду знать, что ты рядом. И если я почувствую страх, я вспомню, что мы делаем это ради города, ради нас, ради того, чтобы люди могли слышать.

Он наклонился и поцеловал её в лоб. Его губы были тёплыми, и она почувствовала, как его дыхание касается её кожи.

— Я верю тебе, — сказал он. — Я верю.

Они сидели так некоторое время, и дождь за окном стихал. Город начинал просыпаться, и первые лучи солнца пробивались сквозь шторы. Ева чувствовала, как страх постепенно уступает место чему-то другому — решимости, которая была сильнее любого страха.

— Ты готов? — спросила она.

— Я готов, — ответил он, и в его голосе была сталь, которую она так любила.

Она встала и протянула ему руку. Он взял её, и они вместе подошли к окну. Город просыпался, и в этом пробуждении была надежда, которая была сильнее любой системы.

За окном начинался новый день — серый, холодный, с низкими тучами, которые ползли над городом, как стадо уставших слонов. Ева встала, подошла к маленькой раковине, умылась, и вода показалась ей ледяной, но это было хорошо — это проясняло мысли.

Она надела свитер, поверх него лёгкую куртку, и спрятала серьги в карман. Их время ещё не пришло — она наденет их прямо перед входом. Лев тоже оделся, и кулон Прокофия уже висел у него на шее, скрытый под воротником. Он проверил его, коснувшись пальцами, и камень едва заметно потеплел.

— Позавтракаем? — спросила Ева, доставая из рюкзака хлеб, сыр и термос с чаем.

— Я не привык есть по утрам, — сказал Лев, но взял кусок хлеба, откусил, и в его глазах мелькнуло удивление — вкус показался ему незнакомым и одновременно родным.

— Ты будешь привыкать, — улыбнулась она. — Это не таблетки. Это настоящая еда. В ней есть жизнь.

Они поели молча, собираясь с силами. В комнате стоял запах свежего хлеба и мятного чая, и этот запах смешивался с сыростью подвала, создавая особый уют, который был им обоим нужен перед долгой дорогой.

Наконец Ева взглянула на часы. Стрелки показывали семь утра. Время пересменки в «Тишине» начиналось в семь пятнадцать.

— Пора, — сказала она.

Они вышли и холодный ветер ударил в лицо. Город только просыпался: редкие прохожие спешили к метро, дворники сгребали листву, которая лежала с прошлого года, и где-то далеко завывала сирена, но её тут же заглушал гул ранних трамваев. Ева глубоко вдохнула, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, и в этом воздухе она слышала тысячи голосов. Шепоты говорили с ней, подбадривали, напоминали: она не одна, за ней стоит целый город.

Они дошли до набережной, сели в троллейбус, который шёл на Васильевский остров. Внутри было почти пусто: только несколько сонных пассажиров, которые даже не взглянули на них. Ева смотрела в окно, как проплывают знакомые улицы: Невский с его старыми зданиями, Казанский собор с колоннами, Адмиралтейство со своим шпилем, который всегда казался ей пальцем, указывающим в небо.

Они вышли у Университетской набережной, и перед ними возвышалось серое здание, которое выглядело как обычный институт. Но Ева знала: за этим фасадом скрывается нечто иное. Она чувствовала это каждой клеткой — здание источало холод, и даже камень, из которого оно было сложено, казался мёртвым.