Книга Не мой выбор. Плен твоих глаз, страница 29 – Ника Летта

Он слегка сжал мою нижнюю губу, затем зализал “пострадавшее место” языком. И я поддалась этому мягкому напору. Слишком остро реагируя на утешение. Слишком долго оставаясь без опоры.

Каждой женщине, как бы она ни хорохорилась, иногда хочется быть слабой и защищённой. Из меня вырвался едва слышный стон. Капитуляция, тела.

Губы едва раскрылись — и Доусет, в отличие от меня, явно прекрасно владел собой и понимал, что делает. Он не потерял ни секунды. Уверенно нырнул языком в приоткрытый рот, мягко заставляя раскрыться шире.

И вот тут где-то глубоко внутри, под усталостью, под горечью, под обманчивым теплом чужих рук, тихо шевельнулась мысль:

Маша, а ты точно понимаешь, куда сейчас падаешь?

Моя уступка была вознаграждена одобрительным рокотом. Низким. Глухим. Почти звериным.

Доусет крепче удержал мой затылок, перебирая пальцами влажные волосы. Его грудная клетка ходила под моими ладонями, и это живое, тяжёлое движение почему-то действовало сильнее любых слов.

Он целовал уверенно.

Сначала мягко, почти осторожно, будто давал мне возможность отступить. А потом глубже, настойчивее, требовательнее. Не грубо — нет. Но с той спокойной властностью, от которой у женщины внутри просыпается что-то древнее и глупое.

То самое, которое не спрашивает, кто перед тобой. Я глухо выдохнула ему в губы, не то пытаясь оттолкнуть, не то наоборот — удержать ближе. Его руки не давали мне дёрнуться, но и не причиняли боли. Просто удерживали так, будто я уже стала частью его пространства и любое моё движение теперь тоже принадлежало ему.

От этого внутри поднималась волна злости. И возбуждения. Самое мерзкое сочетание из возможных.

Он целовал меня так, словно изучал. Губы, дыхание, реакцию, слабые места. Стоило мне чуть вздрогнуть — он тут же менял нажим. Стоило сорваться тихому звуку — возвращался к тому же движению снова.

Опытный, зараза. Слишком опытный. Когда его губы спустились к шее, я невольно запрокинула голову. Горячее дыхание коснулось кожи под ухом, и меня прошибло так, что пальцы сами вцепились в его красные волосы.

Доусет низко зарычал, одобрительно так. Вот тут разум, который до этого стоял в стороне с табличкой “я предупреждал”, наконец подал признаки жизни.

Маша, ты вообще понимаешь, что делаешь? Нет. Не понимала. И, что совсем уж стыдно, в тот момент не особенно хотела понимать.

Он снова вернулся к моим губам. Поцелуй стал жаднее. Глубже. Властнее. В нём уже почти не осталось утешения — только голодное, цепкое желание, которое ловко подстраивалось под мои ответы.

Я плавилась. Ненавидела себя за это, но плавилась.

Он не коснулся груди. Не сделал ничего такого, что я могла бы потом назвать грубым или откровенно непристойным. Но завёл меня сильнее, чем многие мужчины до него, которые считали себя, страшно сказать, мастерами женского удовольствия.

И это было унизительно. Невыносимо унизительно.

Я попыталась сдвинуться на его коленях, инстинктивно ища большего трения, большего давления, хоть какого-то облегчения этого разгорающегося зуда под кожей.

В ответ Доусет резко сжал мои бёдра. Не больно. Но достаточно властно, чтобы остановить. Потом одной рукой взял меня за волосы, заставляя поднять голову.

— Тьера, посмотрите на меня.