Книга Непорочная невеста Лорда Тьмы, страница 14 – Таня Акентьева, Таня Ром

Мне хватило одного раза.

Вместо этого я исследовала другие части Равенмура. Нашла старую заросшую оранжерею, с выбитыми стёклами и мёртвыми растениями в горшках. Нашла винный погреб, заставленный пыльными бутылками, некоторым из которых было, наверное, лет сто. Нашла маленькую комнату с клавесином. Инструмент был расстроен, клавиши западали, но я провела пальцами по пожелтевшим клавишам и представила, как когда-то здесь звучала музыка.

Но больше всего времени я проводила в библиотеке.

Она стала моим убежищем. Огромная, с высоченными стеллажами, уходящими в темноту под потолком. Здесь пахло старой бумагой, кожей переплётов и пылью. В нашем поместье книг почти не было, только потрёпанный молитвенник матери да пара дешёвых романов, зачитанных до дыр. А здесь были сотни, тысячи томов. Я могла часами бродить вдоль полок, читая названия на корешках, вытаскивая то одну, то другую книгу, пролистывая страницы с незнакомыми словами и диковинными иллюстрациями.

А на четвёртый день моего заточения, я забрела в дальний угол библиотеки, куда раньше не заходила. Там было темнее, свет из высоких окон почти не достигал этих стеллажей, и я взяла с ближайшего столика канделябр с огарками свечей. Зажгла их от масляной лампы в коридоре и вернулась.

Стеллажи здесь стояли не так ровно, как в основной части. Некоторые были сдвинуты, образуя узкие проходы и тупики. На полках лежали не книги, а какие-то свитки, карты, отдельные листы пергамента. Пахло иначе, более затхло, с примесью чего-то сладковатого, как ладан. Я медленно шла, освещая путь дрожащим пламенем свечей, и вдруг заметила, что один из стеллажей стоит не вплотную к стене, а под углом, образуя узкую щель.

Я заглянула за него. Там, в полумраке, виднелась ниша, скрытая тяжёлым гобеленом. Гобелен был старым, выцветшим, с изображением какой-то битвы.

Я отодвинула край тяжёлой ткани.

И замерла.

В нише висели четыре портрета в тяжёлых тёмных рамах. Первый — мужской. Я сразу узнала лицо, хотя оно было моложе, без шрамов, и в серебряных глазах ещё не застыл этот вечный холод. Дариус. Он был изображён в парадном камзоле, с фамильным перстнем на пальце, но что-то в его позе — чуть опущенные плечи, напряжённый изгиб губ — выдавало глубокую, застарелую печаль. Он выглядел не как гордый лорд, а как человек, который уже тогда знал, какая судьба его ждёт.

Но три других портрета заставили моё сердце замереть, а потом забиться где-то в горле.

Три женщины в свадебных платьях.

Первая — рыжеволосая, с бледной, почти фарфоровой кожей и огромными зелёными глазами. Она была красива той хрупкой, болезненной красотой, которая вызывает желание защищать.

Вторая — полная противоположность. Тёмные волосы, уложенные в сложную причёску, надменный изгиб губ, острый подбородок, гордо вскинутая голова. Красивая, уверенная, привыкшая повелевать.

Третья — блондинка с кротким, почти ангельским лицом. Мягкие черты, светлые локоны, обрамляющие нежные щёки, голубые глаза, полные наивной веры и надежды.

И у всех трёх глаза были закрашены чёрным…

— Леди Даркар.

Я вздрогнула и резко обернулась, едва не выронив канделябр. В проходе стояла миссис Гримшоу. В руке она держала масляную лампу, и её пламя отбрасывало на морщинистое лицо причудливые тени, делая экономку похожей на одну из тех старух-ведуний, о которых рассказывают страшные сказки.