Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 81 – Марина Андреева

Пыльник встретил меня у двери. Обнюхал подол плаща, тыкнулся мокрым носом в ладонь, а потом повёл к столу. Он улёгся прямо на оставшиеся счета, прикрыв их пушистым животом. Закрыл глаза. Его довольное урчание говорило яснее слов: «Сначала чай. Потом деньги. Сейчас — моя очередь. И всё будет».

И, возможно, он был прав. Потому что чай, заваренный Тилли, оказался на удивление крепким и бодрящим. А на дне чашки, как маленькое предсказание, лежала нераспустившаяся почка ромашки.

Тишина в мастерской на третий день после разрыва была не просто пустой. Она была... исследовательской. Я прислушивалась к ней, как к новому, незнакомому инструменту. Звуков не было. Не слышно было притворно-весёлых шагов Калеба, его громкого голоса, расписывающего выгоды. Не звенел серебряный смех мадам Дюран. Не пахло чужими, навязчивыми духами. Было тихо. И в этой тишине отчётливо слышалось, как гудит в ушах от напряжения и как поскрипывает половица у печки.

Спустя два дня, когда тень от разрыва с Калебом ещё лежала на мастерской холодным пятном, а ответы на письма не приходили, дверь открылась. Не с резким стуком делового визита, не с властным толчком. С осторожным, почти робким скрипом, будто боялись потревожить.

На пороге стояла Лиана. Но не та, измождённая тень, что пришла ко мне впервые. Эта держалась прямее. В её глазах, хоть и отягощённых вечной материнской усталостью, горел ровный, спокойный свет. Не одна. Рядом с ней, чуть позади, теснилась другая молодая женщина. Её двойник по несчастью. Такие же тёмные, будто подбитые синяками, круги под глазами. Такой же напряжённый, испуганный взгляд, выхватывающий детали комнаты, будто ища угрозу. Такие же пальцы, судорожно теребящие край простого, немаркого платья. Кора.

— Мастерица Анастасия, — заговорила Лиана, и её голос прозвучал твёрже, звонче, чем в наш первый раз. Он заполнил тишину не громкостью, а уверенностью. — Это Кора. Моя соседка. У неё… — она сделала небольшую паузу, давая мне взглянуть, сравнить, — та же беда была, что и у меня. Точь-в-точь.

Кора, не поднимая глаз, кивнула. Губы её были плотно сжаты, будто она боялась, что из них вырвется не крик, а рыдание.

— Я привела её к вам, — продолжила Лиана, сделав шаг вперётр. Она оставила подругу на пороге, словно давая ей время освоиться, и понизила голос до тёплого, доверительного шёпота, который нёсся через всю комнату. — Рассказала, что вы сделали. Как стало тихо. Как он, наконец, засыпает. Не просто на полчаса. На целых четыре. Иногда пять.

Она обернулась, кивнула Коре, приглашая:

— Иди, расскажи. Всё как есть.

Кора неуверенно переступила порог. Её история лилась сбивчиво, обрывочно, как будто она никогда раньше не говорила об этом вслух: «Не спит… с самого рождения… три часа за ночь, и то урывками… я уже не помню, что такое просто лечь и закрыть глаза… муж говорит, я с ума схожу… а я боюсь, что я плохая мать, раз не могу…»

Глаза, когда она говорила, были полны не просто усталости. Безнадёжности. Той самой чёрной, липкой трясины, из которой не видно выхода. И в их глубине — крошечная, дрожащая искра надежды, которую зажгла в них Лиана своим рассказом. Искра, которая смотрела теперь на меня.

Я слушала. И чувствовала, как холодная, сквозняковая пустота, оставшаяся после Калеба, начинает заполняться. Не деньгами. Не грохотом больших заказов. Тихим, тёплым, густым чувством нужности. Тем самым, ради которого всё и затевалось, когда я впервые взяла в руки спицы в этом мире.