Книга Два лица смерти, страница 31 – Эжен Марсэль

Но самое странное — среди логичных и понятных эмоций, вызванных поступком Питера, мною постепенно овладевало незнакомое чувство торжествующей ярости. Оно было настолько сильным и приятным, что я перестала реветь. И вместе с тем у меня возникло ощущение, будто кто-то ласково гладит меня по голове. Боль потихоньку разжала стальные объятия, и даже дышать стало легче.

Я снова легла и заметила, что зайчик перепрыгнул с потолка на стену. Приглядевшись, я поняла, что солнечное пятнышко похоже на морду кота. «Хм, солнечный котик», — улыбнулась я, и мысли о произошедшем стали чуть менее горькими.

Впервые со мной поступили столь мерзко. Играть чувствами живого человека, вселить в него надежды, а потом растоптать прилюдно — поступок низкий и недостойный.

— Все-таки Адам оказался прав: Питер — дегенерат, а не принц на белом коне. А я, дурочка, хотела ведь, чтобы он стал моим первым мужчиной! Гнусность совершил Андерсон, а стыдно почему-то мне… Адам… Страшно подумать, как он отреагировал, когда узнал о моем унижении.

Я закрыла лицо руками, боясь представить, что мог задумать брат в качестве мести Питеру. Он даже грубо сказанное в мой адрес слово плохо переносит, а тут такое.

— Надеюсь, ему не пришла в голову какая-нибудь радикальная затея. Мальчишки — всегда мальчишки, в первую очередь думают о физической расправе. Питер — здоровый парень, который тренируется с младших классов, а Адам — щуплый ботаник. Хоть брат и обладает взрывным характером, по натуре он скорее созидатель, нежели воин, ему ни за что не победить Андерсона в драке… Проклятье! Не хватало еще, чтобы брата покалечили из-за моей наивности. Хорошо, что скоро мы уезжаем в Сиэтл.

Сейчас, оглядываясь на свои поступки в последние месяцы, мне стало стыдно за пренебрежительное отношение к Адаму, за возникшее желание быть единственным ребенком в семье, за грубое поведение и крайний эгоизм.

Несмотря на опасения за брата, настроение у меня немного улучшилось. Сожаления потихоньку теряли краски, а потом и вовсе растворились. Странное спокойствие заполнило меня от макушки до пят, будто кто-то забрал все мои печали. Хотелось остаться в объятиях постели навсегда — так хорошо и уютно мне было.

Но встать все же пришлось. Не снимая пижаму (а зачем ее снимать?), я поплелась умываться, перешагивая через обломки надежд и чаяний. В зеркале отразилась красная опухшая физиономия. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что это я.

— Да-а-а, Ава, ты и раньше не могла считаться красавицей, а сейчас и вовсе, мягко говоря, страшилище. Неудивительно, что Питер посмеялся над тобой. — Желудок недовольно заурчал, и я вспомнила, что в последний раз ела за завтраком вчера. — Девиз брюха: «Мне все равно, что ты чувствуешь, я хочу есть!» — усмехнулась я.

Мою рефлексию прервал еле слышный из ванной комнаты трезвон стационарного телефона. Я вернулась в спальню и прислушалась. Звонили из клиники отца — кто-то из пациентов отменил прием.

Вероятно, мама услышала мои передвижения по комнате и поняла, что я наконец проснулась.

— Ава, спускайся и помоги мне накрыть стол к завтраку!

Кое-что никогда не меняется. Мама считает, что ничто так не отвлекает от дурных мыслей, как домашние дела и вкусная еда. Я быстро натянула любимую растянутую футболку с Губкой Бобом и шорты и спустилась на первый этаж.