Книга Два лица смерти, страница 24 – Эжен Марсэль

Как только Андерсон скрылся из виду, представление продолжилось. По очереди вчерашние школьники поднимались на «эшафот» и, глупо улыбаясь, уносили с собой в награду за участие в шоу заветную бумажку, заверенную большой круглой печатью.

Когда вызвали Аву, я взорвался аплодисментами. Она единственная, кто их по-настоящему заслуживал. Сестра с легким румянцем на фарфоровом личике легко взлетела на помост, поблагодарила директора и так же изящно вернулась на свое место. Родители ее обняли, отец лучился гордостью, а мать прижимала кружевной платок к глазам.

— Хочу напомнить, что вечером нам предстоит выбрать короля и королеву бала. В этом году самые большие шансы, по мнению многих учителей и учеников, у Питера Андерсона и Тессы Вальддштейн. Но все станет известно после оглашения результатов голосования.

Ава сразу сникла — ей было неприятно упоминание имени Питера в паре с его бывшей.

Несмотря на впервые весело проведенное в стенах школы время, на выпускной бал вечером я категорически не хотел идти, о чем незамедлительно заявил сестре, надеясь порадовать ее. Сначала Ава мне не поверила, но кончики ее губ дрогнули. Хотя скорченная сестрой гримаска лишь отдаленно напоминала ее прекрасную улыбку, для меня она означала маленькую победу над ее унынием.

— Давай, иди собирайся на выпускной. Тебе наверняка еще нужно управиться с тысячей дел — накраситься, причесаться и даже — о ужас! — вымыть уши перед таким важным событием, — со смехом добавил я и ловко увернулся от летящей в меня подушки.

Однако, выходя из комнаты и услышав вздох облегчения сестры, я подумал, что принял правильное решение, и отправился к себе в каморку. Там завалился на продавленную тахту и задремал.

* * *

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я услышал сквозь сон трель телефона в прихожей.

— Это, скорее всего, Питер!

Услышав переливы голоса сестры, я снова ощутил приступ раздражения.

Вдруг раздались крик, жуткий грохот, потом звук разбивающейся посуды и плач Авы. Я скатился со своего лежбища и помчался вниз. Там я увидел телефон со свисающей и издающей короткие насмешливые гудки трубкой, осколки керамики, рассыпанные по полу, и сестру, рыдающую на плече у матери, посреди этого бедлама. Я застыл на верхней ступеньке лестницы, не понимая, что мне делать. Ава подняла опухшее от слез лицо, повторяя «За что? Что я ему сделала?», и снова зарыдала.

Из бормотания матери я понял, что произошло. Питер позвонил буквально за полчаса до выезда и сообщил радостной Аве, что его приглашение — шутка. Мало того, этот урод сказал, что никогда бы не пригласил такую, как Ава, в качестве своей спутницы.

Настолько удушающей волны животной ярости я никогда не испытывал. Нечто слабо отдаленное по силе я ощутил только раз — осенью 2002 года, в день празднования нашего с Авой двенадцатилетия. Тогда соседский мальчишка, сын кондитера Берни Джекинс, испортил велосипед Авы, из-за чего она упала на глазах у практически всей школы и порвала новое платье. Но та злость не шла ни в какое сравнение со всепоглощающим желанием превратить Питера Андерсона в окровавленный мешок с переломанными костями. Я так сильно сжал кулаки, что ногти оставили багровые полумесяцы на ладонях. Мне хотелось тут же сорваться с места, найти будущую гордость команды Вашингтонского университета и превратить его в овощ, пускающий слюни и неспособный даже подтереть собственный зад.