Книга Тень княгини, страница 33 – Алеся Кузнецова

Она почтительно склонила голову, и черные ткани ее одеяния беззвучно упали с плеч вперед, подняв в полосе бьющего сквозь узкое волоковое окно солнца крупицы пыли. Князь задумчиво кивнул.

— Ходить можешь по всему двору, где вздумается, но возвращаться всегда станешь этой стороной.

Он открыл дверь, соединявшую эту комнатушку с его княжеской опочивальней, вошел туда и захлопнул створку за собой. Задвижка с обратной стороны закрылась со страшным, окончательным стуком. Донна осталась наедине со своей темнотой и блеклым светом из окна, который больше не мог ее ни согреть, ни раскрасить дни. Вся ее жизнь теперь была сплошной теменью. Пространство между ней и Ратибором сузилось до толщины одной бревенчатой стены и расширилось до пропасти ее изуродованной жизни.

Чтобы не слышать его шагов за стеной, Донна выскочила обратно в узкий коридор тайного хода и, минуя темные переходы, спустилась вниз, к дальнему выходу на хоздвор — туда, где можно было затеряться среди челяди, чтобы не слышать его тяжелого дыхания и не думать о том, как близко и далеко одновременно он теперь был.

У самого выхода ее перехватила сгорбленная, суровая старуха в грязном переднике — старшая ключница терема. Она долго разглядывала Донну, словно черное пугало, неодобрительно качая головой.

— Чего вырядилась в траур, девка? У нас в тереме и без тебя тоски полно, — зло заворчала старуха, преграждая ей дорогу. Она понятия не имела, каким путем князь доставил Тень наверх, и посчитала черную фигуру обычной безродной рабыней, пригнанной из болот Тихомира. — Увязалась за князем, бесстыжая, думаешь, раз Тихомир тебя Лютому в зубы сунул, так сразу в верхних сенях сидеть станешь? Мечтай больше. Ишь, нацепила тонкую ткань, княгиню из себя строишь? Только глаза бесстыжие и торчат. Иди за мной, ведьма. Твое место на нижней половине, с челядью. Селить тебя в тереме никто не обещал. Обойдешься каморкой у старой мыльни, там как раз угол пустой, мышиный. Пошли!

Рука, затянутая привычно черной тканью машинально потянулась к груди, где под слоями ткани был спрятан материнский кулон.

Выход из небытия был похож на томительное, страшное мгновение, как если бы повозка Донны с глухим стуком колес сорвалась с деревянных лежней ворот и пошла тонуть в болотной гати. Только вместо сырого тумана Ясельды, Анну встретил тяжелый, удушливый запах антисептика, а вместо гортанного крика птиц — мерный, бездушный писк кардиомонитора.

Анна открыла глаза. Потолок реанимационного бокса — стерильно-белый, разлинованный на безликие квадраты — показался ей потолком чужой, ледяной гробницы. Веки были тяжелыми, словно налитыми свинцом. Каждое движение ресниц причиняло тупую, ноющую боль. Но самым страшным было другое: левая половина лица, от виска и почти до самого подбородка, пульсировала тягучим, стягивающим жаром. Кожа там казалась неживой, деревянной, будто ее намертво стянули чужой, уродливой маской.

Она попыталась повернуть голову, но горло сковал сухой, мучительный кашель. Трубки уже не было, но внутри саднило так, будто горло обожгли изнутри.

— Тише, Анечка, тише… Не надо резко. Живая, господи, живая…

Этот голос не принадлежал ни Маре, ни хмурому Ратибору. Он был мягким, глубоким и очень знакомым.

Анна сощурилась от яркого света ламп и с трудом сфокусировала взгляд. Рядом с кроватью растекалась бликами неясная фигура, но поймав знакомые оттенки голоса, она поняла, что на пластиковом медицинском стуле, сидела Эва. На ней был больничный халат, наброшенный поверх шерстяного джемпера, а на бледном лице, подернутом кругами отчаянной усталости, читалось неподдельное облегчение. Эва перехватила ее слабую руку, опутанную катетерами и прозрачными трубками, и бережно, едва дыша, сжала в своих пальцах.