Книга Адресат тины, страница 21 – Марта Паришкура

— Я далеко не тот человек, который может претендовать на жалость, так как это чувство предполагает обесценивание всех моих переживаний, жизненных развилок, опыта и стремления к жизни, — низвергание всего вышеперечисленного к бесконечному страданию, за которое и жалеют. Это тошнотворно и оскорбительно! Жалеть можно умалишённых, детей в детских домах, рабов, не знаю, людей без субъектности и здравого рассудка. Жалость, помимо прочего, — снисхождение, отсутствие восприятия как равного, помещение на более нижнюю ступень в иерархии.

— Жалость возникает от бессилия. Когда ты хочешь помочь, но не можешь, поэтому ее испытывают к самым низам, к рабам, инвалидам, даже к котятам, каких нельзя приютить, и к людям, каких мы не можем любить и вынуждены наблюдать за их стенанием в невзаимности. Жалость обидна, так как вынуждает признать собственное бессилие, а никто не хочет таким быть, кроме совсем страшных меланхоликов.

— Невзаимность — это не страдание. Если ты любишь, то не рассчитываешь на сделку, ты принимаешь то, что есть, и здесь неоткуда взяться страданию.

— Ровно до того момента, пока не понимаешь, что твоя жертва не нужна. Или твоя нежность, искренность, помощь, забота, разговорчивость.

— Ты опять со своими сделочными и материалистичными определениями. Любовь к тебе — это часть моей личности, а не жертва или дар.

— Это действительно часть твоей личности, которая набухает, и все скрытые желания и стремления доходят до абсолюта, — более мягко говорит он. — Если честно, я не считаю твою любовь чем-то ужасным в прямом смысле, я считаю ее тем, чем она является, по ее функционированию. Любовь может быть свободой от мира и собственной личности, тягости, конфликта, но ровно до того момента, пока ты убеждена, что от тебя принимают все, что ты даёшь.

— Ты считаешь ее чем-то внешним, — я чувствую, как мои ноги подкашиваются.

— Я должен принять тебя, взять к себе, это и называется дар.

— Это материализм.

— А ты в Бога поверила? — он задорно смеется.

— Я никогда не верила в Бога!

— А что ты желаешь? Идеализма? Пантеизма? Спекулятивного реализма?

Шум. Шум. Шум!

У меня рябит в глазах. Я поворачиваюсь и вижу ангелов в прекрасных белоснежных бархатных одеяниях, украшенных жемчугом и бриллиантами. Они невинно летают по мрачной комнате адресата, освещая собой пространство. Я смотрю на них и дыхание замирает, сердце не бьётся, даже не чувствую своего тела. Может быть они заговорят с нами?

Лучше не начинать диалог самой, а дождаться, когда кто-нибудь из них первым заговорит с нами. Я сама боюсь, оглядываюсь на адресата, который с легким беспокойством разглядывает меня. Ангелы молчат, разве что иногда ласково смеются, когда играют друг с другом в прятки в комнате. Здесь слишком темно! Может быть это от того, что адресат выбил все лампочки? Или он выключил свет… Но все лампочки и правда выбиты. Единственный свет — от этих летающих тварей. Можно бесконечно представлять их в другом обличии, лишать их белизны и злосчастного блеска, срывать с бархата жемчуг, заменять его сапфирами или, думаю, даже лучше — рубинами, как кровь, которая сочится из незаживших ран, как закат, предвещающий холодный и пронзающий ветер.

Честно признаюсь, весной я думала, что если попросишь у Бога помощи, то он обязательно отзовётся, погладит по голове и будет шептать на ухо: «Я переживаю за тебя, дочь моя». Сопрано ангела и сияние, что излучают его светлые глаза, должны были остановить меня, снять с подоконника на пятом этаже, чтобы я перестала мечтать о том, как упаду на голый асфальт, нагретый солнечными лучами за целый день. Сияния не хватило, поэтому темнота и мрак, царящие вокруг, толкают меня вниз.