Книга Перелом, страница 66 – Полина Ром, Дмитрий Лим

Сначала — пристанище. Длинные, вонючие навесы у самой стены, где воздух был лишь чуть теплее, чем на улице, а крыша протекала всего в семи местах из десяти. Грок молча сунул ещё две монеты тощему старикашке, чьё лицо украшал шрам от нижней челюсти до уха, и тот указал нам на загон. Мы спешились, ноги гудели так, будто в них залили свинец.

Варги, почуяв запах стойла, сразу сникли, опуская морды в грязную жижу. Ульф и Тарл быстро скинули сёдла. Брин стоял в стороне, сжимая свой молоток и хлопая глазами. Для него этот каменный мешок, гудящий, как улей, был концом света. Для меня — билетом в игру.

— Дальше пешком, — бросил Грок, подхватывая Лили, прежде чем я успел пошевелиться. — Покажешь дорогу.

Я кивнул и повёл их внутрь.

Третий уровень. Низ. Мой район.

Узкие улочки третьего уровня встретили нас всё тем же вязким, удушливым смрадом. Гарь, немытые тела, кислая брага и стойкий аромат окисляющегося металла. Когда-то этот запах вызывал у меня тошноту и желание сбежать обратно в относительно чистый лес. Сейчас же я вдыхал его полной грудью, как глоток спасительного воздуха после затяжного ныряния. Этот смрад был запахом системы. Запахом порядка. Запахом места, где всё покупается и продаётся, а значит, здесь можно выжить.

Грок шагал за мной, тяжело ступая по скользким каменным плитам. Он нёс Лили так же легко, как мешок муки, но его глаза сканировали каждую тень, каждый закоулок. Ульф и Тарл шли по бокам, их руки лежали на рукоятях мечей. Брин плёлся позади, нервно дёргаясь от каждого звука. Для него этот каменный мешок был пугающе чужим. Для меня — домом. Опасным, сырым, вонючим, но единственным местом сейчас, где я имел вес.

Мы свернули в знакомый переулок, где подпорка, установленная мной и Каем три месяца назад, всё так же подпирала покосившуюся стену соседнего дома. Увидев её, я неожиданно для себя усмехнулся. Мелочь, конечно, но приятно, что наше рукоделие держится.

Вот и моя дверь. Обшарпанная, с выжженным символом капли. Я достал ключ — рука чуть дрогнула от усталости и нервного напряжения — и провернул его в замке. Механизм щёлкнул, и я толкнул тяжёлое дерево внутрь.

В нос ударил знакомый, до боли уютный запах сухих трав и щёлока. Всё было так же, как я оставил. Тихо, пусто, прибрано. И в этом тишине, у потухшего очага, сидел он.

Кай.

Он не спал. Сидел на полу, привалившись спиной к стене, с кинжалом на коленях. При звуке открывающейся двери он вскочил с такой скоростью, что его движения смазались в воздухе. Его глаза, привыкшие к темноте, уставились на меня, а затем скользнули за мою спину — на Грока, на ормов, на бесчувственную ношу в руках старшего.

Мгновение они смотрели друг на друга. Кай — замеревший, как натянутая струна, и Грок — тяжёлый, молчаливый, с каменным лицом. В комнате повисла плотная, звенящая тишина. Я физически ощущал, как напряжение заполняет пространство, сжимая лёгкие.

Кай медленно опустил взгляд. А затем сделал то, чего я никак не ожидал. Он плавно, без резких движений, опустился на одно колено и склонил голову. Жест был полон покорности, но это не была покорность слуги — это было признание силы. Признание того, что обман раскрыт, и он готов нести ответственность.

— Учитель, — произнёс Кай ровным, лишённым каких-либо эмоций голосом.