Мало того что дочь арестована, так ещё пыталась свидетельствовать против неё.
— Да, я слышала, — пробормотала я. И требовательно уточнила: — Так Элен не в себе?
— Доктор Васильковский даёт ей успокоительные, — разъяснил урядник. — А у её комнат дежурит прислуга: Елена Андреевна то и дело порывается то к вам бежать, то к мужу, то дочь спасать… А то и в Петербург ехать, чтобы упасть в ноги Государю и просить о милости для дочери.
Да уж, ситуация. А ведь уже завтра урядник и доктор наверняка отправятся обратно в Щигры. И останемся мы со Стародубцевым — двое бессильных больных — против не вполне адекватной, но более чем здоровой физически Элен.
Конечно, есть ещё и Стрельников, но не стоит забывать: у него свои заботы.
«Вся надежда на прислужников», — с тоской подумала я.
И Полищук, видимо, поняв моё настроение, утешающе произнёс:
— Не волнуйтесь, Анна Никитична. Думаю, Илья Фёдорович здесь подзадержится, и господин Стрельников ненадолго поступится со своими геологическими изысканиями… Потому поправляйтесь спокойно. Новых бед более не случится.
Я с трудом изобразила кивок и задала последний вопрос, на который чувствовала силы:
— Скажите… Элен за яд… Что-то будет?
— Как в суде дело повернётся, — вновь развёл руками урядник. — Флакончик ведь не из ниоткуда взялся. Но о том пока рано думать.
Он поднялся со стула, ещё раз пожелал мне скорейшего выздоровления и покинул комнату.
Утром Феклуша принесла новость, что в усадьбу прибыл полицейский отряд.
— Барышню Мари забирать будут, — страшный шёпотом, будто это была тайна, сообщила она. — Ох, барышня, вы не представляете, как она, барышня Мари, плачет да убивается! Степан с Макаром уж на что мужики деревенские, а и их пронимать стало. Сердце, говорят, кровью обливается, как барышня рыдать начинает.
«Крокодиловыми слезами, — со злой бесчувственностью добавила я. — Больше ведь ничего не остаётся».
Говорить этого, конечно, не стала, однако что-то в моём лице заставило прислужницу быстро свернуть рассказ о Маше.
Впрочем, чуть позже тему поднял уже доктор Васильковский. Он передал мне слова прощания и пожелания всех благ от уехавшего урядника, а после, отмеряя микстуру, добавил:
— В усадьбе остался полицейский, некий Фёдоров. Неглупый малый, Михаил Романович весьма его рекомендовал. Марию Петровну увезли — всего-то чуть поболе суток прошло, а от неё одна тень осталась. Кхм. Что же до Елены Андреевны… Кхм. Ваш батюшка всё порывается серьёзно поговорить с ней, и желание это взаимно… Однако я препятствую им обоим: оба не в том состоянии здоровья, чтобы усугублять его разговорами на повышенных тонах.
— Елена Андреевна совсем плоха? — спросила я (сегодня у меня получалось почти всё время говорить без запинок).
— Покуда принимает лекарства — держится, — сухо ответил доктор. — Но удар для неё оказался страшный.
Я не стала вспоминать народную мудрость «что посеешь, то и пожнёшь». В конце концов, не играйся Элен с ядами, вообще ничего бы не случилось. А Васильковский, поняв, что реплики с моей стороны не будет, перевёл тему:
— С дозволения вашего батюшки я побуду в усадьбе до конца недели. К тому моменту и вы, и он должны почувствовать себя гораздо лучше. Да и Елена Андреевна, возможно, вернётся к здравому мышлению… Я нарочно её здесь удержал: с Марьей Петровной покуда ничего ужасного не случится, а приходить в себя лучше в отдалении от… источника скорби.
Мне очень хотелось заметить, что как бы такое решение не вылилось всем в медвежью услугу, но я вновь сдержалась. Сделанного не воротишь — нужно принять его как данность и жить дальше.
Хотя Васильковский, возможно, и сам чувствовал, что допустил просчёт, желая прежде всего излечить Элен, а не думая о вероятных последствиях. Потому как дальше он сообщил:
— Кстати, думаю, сегодня ничто не помешает вашему батюшке вас проведать.
И пускай тон этой фразы был вполне обычным, мне послышалось в ней извинение.
— Буду очень ждать! — со всем возможным энтузиазмом выдала я, внутри, однако, заранее ёжась от неловкости.
Я ведь всё-таки не Аня и не совсем бессовестная, чтобы как должное принимать изъявления отцовских чувств от чужого, по сути, человека.
