Покопался в его содержимом и наконец достал любовное послание, полученное мной по ошибке.
— Это? — уточнил он, и я ответила слабым кивком.
Повторила:
— Отдайте… уряднику, — и капитулировав перед усталостью, сомкнула веки.
— Хорошо, я передам, — услышала я голос Васильковского. — Не тревожьтесь о пустяках и спите. С вами всю ночь будет прислужница, пусть она и повела себя, как полная бестолочь.
«Бедная Феклуша, — вздохнула я мысленно. — Надо же было мне её так подставить».
А затем силы окончательно покинули меня, и я провалилась в сон.
Что меня разбудило? Снова шорох? Шестое чувство? Или просто так совпало: проснуться среди ночи?
Приоткрыв глаза, я сквозь ресницы смотрела на погружённую в ночную темноту комнату и соображала, отчего вынырнула из омута дрёмы.
Что-то зашуршало, и в поле моего зрения возникла белая фигура. Она подплыла к платяному шкафу, тихо открыла дверцы и принялась копаться в чернильной глубине, шелестя моей одеждой. Я следила за фигурой безучастно: мне вдруг пришло в голову, что это сон. В самом деле, доктор обещал, что со мной будет сидеть Феклуша. А при ней, как бы глубоко она ни спала, никто из чужих не осмелился бы войти и столь беспардонно рыться в моих вещах.
«Почти Джен Эйр», — подумалось мне. На душу легло тягостное предчувствие, я невольно шевельнулась, и фигура замерла. Обернулась (я уже без удивления узнала Машу), а затем бесшумно подплыла к постели. Замерла, глядя на меня сверху вниз, словно обдумывая что-то. А затем очень медленно потянулась и взяла в руки лежавшую на краю подушку.
Сон это был или нет, но жест Маши мне не понравился. Я распахнула глаза, зашевелилась, пытаясь отодвинуться. Просипела:
— Ты что делать собрала… — но закончить не успела.
Подушка плотно легла на лицо, перекрывая доступ к воздуху. Однако только во мне взметнулась адреналиновая волна паники, как чей-то резкий голос рявкнул:
— Прекратить!
Почти одновременно подушка отлетела в сторону, и по глазам ударил свет.
— Анна Никитична очнулась!
Герман невольно вскочил на ноги. Очнулась! Как хорошо! Не пошло его «лечение» во вред!
— Отличная новость! — Урядник тоже поднялся из кресла. — Можно ли поговорить с ней?
— Разумеется, нет! — Васильковский посмотрел на него, как на дикаря. — Больная ещё крайне слаба, ей противопоказаны любые разговоры.
И такой взгляд при этом бросил на Германа, словно именно от него ожидал нарушения врачебной рекомендации.
— Жаль, жаль. — Полищук был заметно разочарован. — А когда же вы меня к ней допустите, Илья Фёдорович?
— Пока не могу сказать, — с непроницаемым видом ответил доктор. — Состояние больной пограничное, надо последить за динамикой.
— Например, завтра вечером? — Урядник как будто не воспринял полученный ответ всерьёз. — Поймите, Илья Фёдорович… — Тут он наконец вспомнил о присутствии посторонней и, прервавшись, обратился к ней: — Как вы слышали, Мария Петровна, превосходные новости. Можете передать их вашей матушке — уверен, она переживает о здоровье Анны Никитичны не меньше вашего.
— Д-да. — По предвзятому мнению Германа Мария была чересчур бледна. — Конечно, переживает. Пойду расскажу ей.
Она спешно покинула гостиную, и Полищук напористо продолжил, обращаясь к доктору:
— Так вот, Илья Фёдорович, мне крайне необходимо побеседовать с вашей пациенткой. Без этого расследование стопорится.
— Ничего страшного. — Васильковский тоже не собирался отступать. — Уверен, Никита Гаврилович нас с вами приютит, покуда его дочери не полегчает. Или вы торопитесь в город вернуться?
— Не тороплюсь, — возразил урядник. — Однако очень прошу вас: не оттягивайте мою беседу с Анной Никитичной без нужды. Если змее дать время опомниться, она сможет ударить вновь.
— Так арестуйте змею, — пожал плечами доктор. — Пусть посидит в своих комнатах под стражей, покуда не прояснятся все обстоятельства.
У Полищука вырвался вздох.
— Не могу, господин доктор. Рад бы, да улик недостаточно.
— Почему недостаточно? — вклинился в разговор Герман. — Разве Мария Петровна не дала исчерпывающие показания?
Урядник качнул головой.
— Слово против слова, Герман Сергеевич. Если сейчас пойти к Елене Андреевне, она станет всё отрицать. Если устроить им с дочерью очную ставку, крику будет до самых небес. И потом, мы ведь до сих пор не знаем, откуда взялся яд. Никита Гаврилович сказал, что его дочь забрала у мачехи флакончик. Так что же, не избавилась, плохо спрятала? Или ещё что? А не имея сведений об орудии убийства, как кого обвинишь?
Герман нахмурился, подбирая контраргументы. Ах, до чего же несправедливо: быть уверенным в том, кто виновен, и не иметь возможности его арестовать!
— Не в обиду, Герман Сергеевич, — заметил внимательно наблюдавший за ним Полищук, — но в вас говорит молодость. Туда, сюда, да с саблей наголо. А я, если чему и научился за годы службы, так это тому, что покуда нет железных доказательств, нельзя делать выводы. Ошибиться можно, как чихнуть.
— Герман Сергеевич, по моему впечатлению, вообще склонен к этому «с саблей наголо», — не без едкости заметил Васильковский.
Герман бросил на него недобрый взгляд, однако совесть заставила его промолчать. А урядник благоразумно подвёл под разговором черту:
— Что же, господа, ждём утра и добрых новостей от Ильи Фёдоровича.
