Аня, — он посмотрел на меня, — пусть господин Стрельников приходит в усадьбу, как полагается. И не забывай о приличиях: для молодой девушки недопустимо оставаться наедине с посторонним мужчиной.
— Хорошо, папА.
Я произнесла это со столь великолепным равнодушием, что и Станиславский не заподозрил бы фальшь. Понадеялась, что Элен решится на продолжение дискуссии, чем окончательно выведет больного из себя, но Анина мачеха, к сожалению, дурой не была. Как и я, она поняла: стоит принять соломоново решение мужа, и чопорно ответила:
— Как скажете, мон шер. Надеюсь, когда через неделю вы отправите Аннет восвояси, вы вспомните мои слова.
На этом она выплыла из комнаты этакой Кассандрой, предсказавшей падение Трои. А я устало покачала головой ей вслед и заботливо обратилась к больному:
— Как вы, папА? Сон пошёл вам на пользу? Сейчас скажу, чтобы принесли лимонной воды — вы ведь помните, что надо больше пить?
На последнее Стародубцев поморщился, однако возражать пока не стал. Я помогла ему сесть на кровати и нейтрально сообщила:
— Кстати, господин Стрельников сказал, вы дозволили ему заниматься изысканиями и даже разрешили взять прислужников в помощь. К сожалению, в людской на тот момент никого не было, и господин Стрельников изъявил желание навестить нас вечером, чтобы сговориться с помощниками.
— Снова его визит, — слегка поморщился Стародубцев. — Элен и так настроена против него…
— Разве? — удивилась я. — Вчера она очень мило с ним разговаривала, даже познакомила с Машей.
Больной не ответил. Но после того как я, чтобы заполнить паузу, позвонила в колокольчик, всё же произнёс:
— Аня, я серьёзно тебе говорю. Веди себя, как подобает благовоспитанной барышне. Мне бы не хотелось… снова отсылать тебя.
— Хорошо, папА, — успокоила я. — Не переживайте — вам не стоит сейчас волноваться. Тем более из-за мухи зачем-то раздутой в слона.
В спальню заглянула Феклуша, получила распоряжение принести барину воды. А я, присев на стул у кровати, принялась рассказывать, какая чудесная на улице погода, и как будет замечательно, если через несколько дней получится вывести больного в сад. Словом, всем видом демонстрировала дочернюю привязанность и полнейшее равнодушие к свалившемуся на меня запрету свободно общаться со Стрельниковым.
Элен всё-таки смогла мне подгадить. И я собиралась припомнить ей это при первом же удобном случае.
Маша съехала после обеда. Об этом мне доложила верная Феклуша, и поскольку больной уже задрёмывал (о, этот благословенный детсадовский распорядок дня, который начинаешь ценить только с возрастом!), я оставила прислужницу с ним, а сама отправилась смотреть, ради чего, собственно, воевала.
Анина комната и впрямь оказалась премиленькой. Как и у спальни Стародубцева, окно её выходило в сад, но если обстановка первой была вотчиной благородной сдержанности и приглушённых тонов, то второй владели лёгкость пастельных красок и девичья игривость. Когда я вошла, прислужницы как раз закончили отмывать пол, и комнату буквально переполняли свет, долетавшие через открытое окно тонкие ароматы и ощущение невинной чистоты.
Отпустив прислужниц (и не забыв их поблагодарить), я подошла к окну. С удовольствием окинула взглядом открывавшийся вид и занялась исследованием комнаты.
В большом платяном шкафу висели платья — летние, осенние, зимние. Если здесь чего-то не хватало, предъявить не получилось бы: я не имела ни малейшего представления, сколько и какие наряды должны быть у Ани. В любом случае на первое время одежды хватало с избытком, и я решила не забивать себе голову.
А вот ящички бюро, комод и поверхность небольшого туалетного столика были девственно чисты — Маша не оставила даже несчастной шпильки. Впрочем, забудь она хотя бы мелочь, я бы вернула — зачем мне чужое? Потому, убедившись, что комната в полном порядке, я отправилась в зелёную гостевую и принесла оттуда свой невеликий багаж. Разложила вещи, снова полюбовалась видом из окна и отправилась на кухню, наконец-то сообразив, что до сих пор не сказала кухарке о собиравшемся прибыть к ужину госте.
