Книга Горизонт свободы, страница 76 – Лия Аструм

Эта новость забила последний гвоздь в крышку моих наивных надежд.

Уткнувшись носом в подушку, я до боли прикусываю щеку. Ощущая дрожь в пальцах, я стараюсь выровнять дыхание, подавить приступ неконтролируемой астмы. Что мне делать? Рассказать Мейсу? Это небезопасно.

Мужику, записанному в графе «отец»? Он пригладит свои сальные патлы, почешет жирное брюхо и попросит сходить за бутылкой.

Маме… Я больше ничего не могу рассказать маме. Потому что она умерла от передоза. Всего лишь месяц назад. Я не был на её похоронах. Мне не сообщили. Но позже Карлос показал мне фотографии, на которых она валялась на полу с пеной у рта. С посеревшим лицом и впалыми глазами. Некрасивая.

Тогда я кинулся на него… Думал, он сделал это с ней.

Но нет. Она сама. Вот так просто… Оставила меня.

Прямо сейчас за одно «мой маленький воин» я простил бы ей всё.

Я вцепляюсь зубами в ребро ладони, пытаясь сдержать слёзы.

Ревут только девчонки, и я зарываюсь носом глубже в подушку, чтобы никто не узнал. Под одеялом не слышно. Держусь из последних сил, но откуда-то изнутри рвётся истерика, грозящая в любой момент перерасти в потоп с унизительным всхлипыванием.

Чтобы не разбудить Мейса, я тихо откидываю одеяло, опускаю ступни на тёплый пол и на цыпочках пробираюсь в ванную. Включаю свет, подхожу к зеркалу и смотрю на раскрасневшееся лицо.

«Ты стал настоящим мужчиной, mi chico». – В мыслях всплывает лицо Виктора, без сожалений разглядывающего моё зажившее после реабилитации тело.

Меня тошнит. От его голоса, взгляда, высоких фраз о семье. Меня тошнит от него.

Касаюсь подушечкой зажившего шрама над левой бровью и, резко одёрнув руку, со всей силы впиваюсь пальцами в угол столешницы.

– Я не смогу, – отчаянно шепчу своей копии. – Я не смогу выйти туда вновь.

Столько глаз, ртов и голосов. Они смеялись, пока я кричал. Этот смех до сих пор звенит в моих ушах. Раздражает и отравляет.

Перелом руки, носа, рёбер, травма головы… я не сдавался до последнего. Но разрыв селезёнки…

Виктор сказал: «Нельзя сдаваться».

Он считал это позором, а увидеть разочарование на лице человека, заменившего отца, было для меня самым страшным наказанием.

Кривлю уголки губ. Оказывается, самому разочаровываться в людях намного страшнее.

Соперник был старше меня на три года и гораздо опытнее. Чистое избиение. Которое он позволил.

«Они должны считать тебя слабым, – делился своей тактикой Виктор, сидя у моей койки на следующий день. – Чтобы в нужный момент дорого заплатить за эту ошибку».

Бабки. Всё и всегда упирается в бабки.

Тяну разбитую улыбку и, подавшись корпусом ближе к зеркалу, задеваю пальцем что-то холодное. Взгляд невольно падает на лежащий возле раковины нож-бабочку, подаренный Мейсону его приёмным отцом. Друг практически никогда не выпускал оружие из рук и постоянно упражнялся с ним в опасной близости от моего лица, хвастаясь приобретёнными навыками.

Я смотрю на острое лезвие клинковой формы и не могу отвести взгляда.

Мысль приходит сама. Необдуманная, странная. Я хочу отогнать её прочь, но вместо этого беру нож в руку и, пройдя несколько шагов вперёд, присаживаюсь на край ванны. Прикладываю идеально заточенную стальную линию к вздувшейся вене. Металл холодит кожу. Пускает мурашки по озябшей коже. Трясусь. И будто не дышу. Внутри груди раздувается невидимый шар. Он давит на рёбра, вызывая болезненное жжение в лёгких.