Книга Иллюзия падения, страница 119 – Лия Аструм

Розали стала слишком смелой или слишком глупой, раз оставила прием и пошла вслед за пасынком. Ее жадный взгляд, ползающий по моему телу, вызывает чувство, словно я в бочке с тараканами, в которую меня засунули с головой, не забыв заколотить гвоздями единственный выход.

Прислонившись бедрами к столу, ставлю бутылку на самый его край и не реагирую, когда на мои щеки ложатся чужие ладони. Склизкие поцелуи усеивают лицо.

— Милый, я так скучала, – Розали дышит невкусно, разбрасывая по мне клейкие следы помады. Липкие, гадкие, мерзкие. – Безумно скучала. Ты стал таким красивым… Безупречным. Ты безупречен, малыш.

Насильно отстраняю ее от себя и, удерживая на расстоянии, пытаюсь найти хоть толику адекватности в ее затуманенных глазах.

— Прекрати сейчас же.

— Почему? Я все еще люблю тебя, слышишь? Очень люблю. Люблю, люблю… – лихорадочно повторяет мачеха и тянется ко мне вновь, но я сильнее стискиваю ее кисти, сохраняя дистанцию.

Брезгливо кривлюсь. Есть моменты, которые хочется стереть из памяти, будто их там никогда и не было. Но именно такие моменты необоснованно обладают самым стойким иммунитетом. Они остаются, разрастаются и травят. Как амброзия своей пыльцой.

Розали и есть амброзия. Неистребимый сорняк. Именно она толкнула первую костяшку. Из-за нее я ненормальный. Нездоровый. Уже столько лет.

Может, пришло время отблагодарить? Сделать подарок в ответ?

Внутри рождается безумие. Оно черным сгустком растворяется в кровеносной системе, несется по сосудам, нашептывая страшные постулаты: трахнуть, заразить, не сожалеть.

“Она отравила твою жизнь. Так отрави ее. Она виновата”.

Страха нет. Совести тоже. Виски притупило все чувства. Одной рукой вцепляюсь в пряди на затылке Розали. Другой – сминаю ее грудь, намеренно сильно, желая увидеть боль в зеленой радужке. Болотной, покрытой затхлой тиной. Мачеха закатывает глаза, пошло стонет мне в рот, и этот звук – будто лезвием по стеклу. Чудовищный, гнусный, тормозящий. Как красный сигнал на линии пешехода.

Медлю. Трясу головой, усиленно стараясь вернуться в зону буйков своих принципов. И получается. С трудом. Но получается.

Я не могу так поступить. Даже с ней.

— Долго думаешь, брат.

Жизнь любит подкинуть дерьма лопатой.

Иначе не объяснить, почему именно в такой неоднозначной позе нас застает Реймонд. Он стоит в дверном проеме, лениво подпирая плечом косяк, и позволяет мне разглядывать себя, как редкую океанскую жемчужину.

Брат изменился. Стал высоким. Выше меня с раскинутыми плечами, обтянутыми белой рубашкой, и спортивным торсом. Не раздутым, как у качков-переростков, а поджарым и сухим. И если внешние метаморфозы исключительны, то аура прежняя. Мрачная и темная. А еще какая-то удушливая.

Молчу. Не знаю, что сказать. Может, потому что представлял нашу встречу иначе. Без свидетелей и душещипательной.

Реймонду моя немота не нравится. Недобро цокнув, он с немыслимой скоростью оказывается за спиной Розали. Склоняется к ее плечу, небрежно лижет кончиком языка белоснежную кожу и поднимает на меня нездоровый взгляд, в котором всю синеву затопила мгла.

— Она любит грубо, забыл?

Зубы входят в беззащитную плоть. Дернувшись назад, врезаюсь бедрами в стол и во все глаза пялюсь на тонкую струйку, стекающую по тонкой ключице. Меня шокирует не кровь, а реакция Розали. Она не визжит и не убегает. Наоборот. Мачеха вжимается в Рема, привстает на носочки и елозит задом по его паху, пока тот, не прекращая мучить ее шею, быстро расстегивает пуговицы на ее блузке и, отодвинув кружево бюстгальтера, выкручивает сосок.