Книга Парень не промах, страница 84 – Юрий Гаврюченков

«Сам, – подумал Вася. – Ни на ком крови своей не оставил. Как удачно-то». Ему было совершенно не жаль торговца наркотиками. И вообще никого из тех, кто собирался убить шестерых государственных служащих ради денег, чтобы спустить их на водку, шлюх и марафет.

В доме заголосили. Вылетело стекло. Во двор ударило пламя.

«Второй этаж? – Вася остановился и глянул вниз. – Керосин протёк в бордель. Как там Соня Мармеладова?».

Вася больше не геройствовал, он стыл на обледенелом железе и зимнем ветру.

Ему было жаль пропащую девку.

Зелёный прибежал сам не свой. Лабуткин его таким видел в школе, когда их гоняли старшие хулиганы. Он принёс дурные вести к вечеру первого дня декабря, Лабуткин уже отоспался со смены, пообедал и копошился по хозяйству.

— Ты какой-то зашуганный, – свойски заметила Маша, протягивая руку. – Что случилось?

— Не было печали – черти накачали, – бросил Зелёный, бледно улыбнувшись для сохранения приличий. – Как я зол, как я зол!

— Что за муха тебя укусила?

— Алевтина, дрянь…

— Сердечные страдания? – ехидно спросила Маша.

— Да что б ты знала… – заметно было, что он еле сдерживается, дабы не вывалить прямо в доме весь короб распиравших его треволнений.

— Что бы я знала – о чём?

— Такое дело надо перекурить, – степенным тоном унял его Лабуткин и осадил компанейскую жену. – Мы поговорим?

Маша насупилась, но кивнула, понимая, что дело у мужиков требует женского отсутствия.

Накинул отцовский кожух, сунул ноги в старые валенки, плюхнул на голову облезлый треух. Вышли на крыльцо. Шёл снег. Подкрашенный спирт на старорежимном термометре Реомюра, приколоченном возле двери, опустился на четыре деления ниже нулевой отметки.

— Лёха, гад, вконец оборзел, – торопливо заговорил Зелёный, как только Лабуткин затворил дверь в сени. – У них от нашего шмотья трататули попутались. Алевтина мне такого наговорила… Грозится нас всех легавым сдать.

— Хорош моросить, – помрачнев, осадил его Лабуткин. – Похряли в штаб.

В сарае на дворе у Зелёного было не теплее, но уютнее. Место, привычное с детства, берегло подельников от чужих глаз и родных ушей – Маша и мама тайком не подслушают. Обсуждать дела и заботы лучше всего было здесь.

Друзья уселись на скамейках и закурили. Лабуткин молча дымил. Держал паузу, чтобы успокоиться и выслушать все, даже самые плохие вести сосредоточенно.

— Что за Лёха? – спросил он, когда папироса сгорела наполовину.

— Перов. Помнишь мужичка с телегой, который спирт развозил?

— Колхозника-то? – прищурившись, глянул на Зелёного. – Которому ты кротовские манатки на хранение закинул? Что за Алевтина?

— Лёхина жена.

Лабуткин поёжился.

— Что они говорят?

— Они нас послали подальше, – объявил Зелёный. – Я только что от них. Собирался завтра к барыге съездить, а Алевтина мне с порога и выдаёт: дескать, хрен тебе на всё рыло, можешь быть свободен. Я ей: ах ты, здрасьте, а она – кукиш мне под нос.

— Кто она такая?

— Жена его, Перова.

— Это я понял. Не понял, откуда столько борзости. Что за человек?

— Ты Алевтину не знаешь. Она Лёху вот где держит, – Зелёный поднёс к груди крепко сжатый кулак.

— А он что?

— Он с ней соглашается, – обиженным тоном пояснил Зелёный. – Ладно бы молчал. Я бы потом зашёл и без неё всё утряс. Так нет. Лёха тоже на дыбы. Меня взашей, короче, вытолкали. Прямо вот натурально, по-деревенски.