Книга Парень не промах, страница 51 – Юрий Гаврюченков

— Долго в больнице лежал? – с пониманием поинтересовался Лабуткин, чтобы сочувствие проявить и разговор поддержать; молчать, когда речь зашла о наболевшем, не хотелось.

— Месяц. Потом на амбулаторное выписали. Я обрадовался, думал, с женой веселей. Ага, наивный. Кому я такой нужен? У меня брат жену увёл. Представляешь – брат!

— Младший? – спросил Лабуткин.

— Старший. Он-то сам разошедши, у мамки живёт, а я у тёщи. Он раньше к Любке приглядывался, да знал, что я рожу расколочу. За мной не заржавеет. Я отца бил. А теперь что я ему одной левой?

Портнов дожёг табак, вопросительно посмотрел. Лабуткин протянул пачку. Сменщик прикурил от тлеющего бычка, бросил окурок в банку, сплюнул туда же и попал – аж зашипело. Продолжил с горечью:

— Я пока лечился, вроде было ничего. Навещали. Мать, Любка, тёща. Брат, сука, не приходил, но я и не удивлялся – мужики больниц не жалуют. Не заметил ничего, люди как люди. А они сговорились меня не расстраивать, чтобы раньше времени не сбежал. Да и самим, тварям, определиться надо было. То, сё, сладится – не сладится. Возвращаюсь я домой, а тёща ставит перед фактом, что Любка к Петьке ушла и живёт с ним открыто, все соседи знают. Я аж присел на койку. Думал, упаду. Потом выслушал, как оно есть, тёща у меня хорошая. Встал, пошёл в осиное гнездо. А Петька только с работы. Любку как увидел, что ж ты, сука, говорю. Петька меня со двора. Я на него кинулся. Начали драться. Да что я с одним кулаком… Он меня три раза с ног сбивал. Я поднимался, он опять. Лежи, говорит, а я встаю. Наконец надоело ему. Повалил, сапогом на здоровую руку наступил и спрашивает – хочешь, пальцы отрежу? Будешь с одними большими, как клешнями, всё делать. Я говорю, хватит. Он – отдашь тогда жену? Я его больной рукой по ноге зачал бить, но не сбил. Он рассвирепел, ножик раскрыл, собрался мне пальцы резать. В последний раз спрашиваю, рычит, отдашь жену или нет? Я понял – отрежет, он с катушек слетел, я его таким знаю. Забирай, говорю.

— Отдал? – спросил Лабуткин.

— Отдал жену.

— И как вы теперь?

— Любка с ним живёт, у мамки моей.

— А… развод?

— Никто не хочет. Я не хочу, она, Петька. Я думал, надоест ему, и тогда дура Любка ко мне вернётся. А теперь всё равно.

— Вернётся – примешь?

— Не знаю даже, как она вернётся-то теперь. Как она с матерью своей будет под одной крышей.

Лабуткин затаил дыхание и настороженно посмотрел на него.

Портнов сначала нехотя, а потом успокоено покивал.

— Когда я после драки приполз, тёща меня выходила, приютила. Так и живу с тёщей. А Любка пусть плачет.

— Ну, дела.

— Никто не знает, ты первый знаешь. Чую, догадаются всё равно. Тогда сразу в петлю, деваться некуда.

— А жена?

— Пусть плачет, дура.

Портнов удовлетворённо замолчал.

— Ситуация, – сказал Лабуткин.

— Такая вышла жизнь, – сказал Портнов и встал. – Пойду я. К тёще. Прощай.

И он убрёл в ночь.

В эту смену Лабуткин почти не присаживался. Ноги сами носили его по тоннелям. Он аккуратно записывал показания манометров, словно ничего важнее для него на свете не было. Он цеплялся за это занятие, как за якорь, боясь сорваться в бурное море невзгод.

Лабуткин не заботился о печальной судьбе Портнова. По натуре своей думал он только о себе.

Сердце перерабатывало накопленные тягости, как мотор сжигает горючее, обращая в шаги.