Книга Парень не промах, страница 101 – Юрий Гаврюченков

Лабуткин заматывал в мешковину радиоприёмник.

— Зачем ты его тащишь? – прошипел Хейфец.

— Из принципа, – громким шёпотом ответил Лабуткин. – В качестве репарации.

Он сунул приёмник под мышку правой руки, придерживая снизу, подхватил чемодан и первым вышел из дома.

Увязая в снегу, пересекли двор. Огляделись – никого. Языческая ступа святилища нехристей, казалось, тёрла свинцовые тучи – столь низко плыли они над городом. Побрели но Кладбищенской дороге прочь от Невки и набережной, где даже в рабочий ненастный день могли встретиться люди.

Тяжело нагруженные, с чемоданом в каждой руке, они, тем не менее, спешили унести ноги, пока баба не очнулась и не стала орать. Рот ей не заткнули, чтобы не задохнулась ненароком и к имеющимся статьям не добавилось убийство по неосторожности.

— Ты же говорил, что они до пяти не вернутся, что у них партсобрание? – кипятился Хейфец.

— Я ей сторож? – отбрёхивался Зелёный. – Промандила собрание или на обед пошла. Как я мог ейные капризы предвидеть?

— Она меня видела!

— А что, мочить её? – огрызнулся Лабуткин.

Кладбищенская дорога упёрлась в Серафимовское кладбище. Перешли через насыпь, свернули направо, потащились вдоль железки. Затем повернули налево на Полевую улицу и добрели до Вершинной дороги, которая мало-помалу вела вверх, на Поклонную гору, незаметно отъедая силы.

Миновали Разсечешную улочку с одиноким домиком в конце и потащились в снежную пустыню, какой казался зимой торфяник.

Хейфец вяло ругался:

— Я на кражу шёл, а попал на разбой. Срока разные.

— Что нам с ней было делать, с собой забирать? – огрызнулся Зелёный, которому оттянули руки тяжеленные чемоданы.

— Это не разбой, а грабёж, – попытался утешить Лабуткин, однако ещё более разозлил Хейфеца.

Они по голень увязали в рыхлом снегу, а хлопья всё валились и валились. Зато их никто не видел.

— Я подписывался вскрыть хату, – ныл Хейфец. – Не красть, а замки вскрывать. Открыл и ушёл, как со всеми нормальными скокарями. Вместо этого – налёт, и хозяйка меня запомнила.

— По-любому, ты теперь налётчик, – Лабуткин измотался, правая рука, держащая приёмник в неудобном положении, болела, от этого он злобно глумился. – Пошёл по шаткому мостику.

— Ты мне не тычь, я не Иван Кузьмич! – вспылил старый мастер.

— У Ивана Кузьмича голова из кирпича, а у тебя из глины, – снисходительно разложил по полочкам Лабуткин.

Про глину Хейфец понял и осерчал всерьёз. Он был уверен в себе до непоколебимости при любом раскладе, двинь в морду – не моргнёт.

«Только стрелять», – понял Лабуткин.

— Исак Давыдыч, – взмолился Зелёный. – Я заплачу тебе твою долю, и мы разбежимся. Не будешь ты ходить под риском, и никакая баба тебя не опознает. Точи свои ключи и не кашляй.

Они выбивались из сил и обливались потом, а вот Митька, ждавший в кабине, замёрз. Он свернул к Гнилому ручью, за которым начиналась Общественная дорога. Здесь можно было спрятать грузовичок, а потом незаметно уехать. Он грамотно притырился, еле нашли.

Когда крадуны дочапали до машины, снег кончился.

Тёмно-серая туча улетала курсом на запад-северо-запад, на Финский залив и далее – к белофиннам, неся нерастраченный заряд белой радости.

Покидали чемоданы в кузов и сами полезли туда же. Митька должен был докинуть до трамвайной остановки за Комендантским полем, в объезд места преступления.