Книга Вне закона, страница 112 – Всеволод Крестовский

— Да куда же, однако?..

— Все равно… куда глаза глядят.

— Э, полноте… знаете что? Если не хотите домой, пойдем ко мне… у меня и тепло, и свет вам будет, диван тоже к вашим услугам – пойдемте-ка, право!

— К вам?.. Пойдем, пожалуй! – согласился Коробов. – Ведь вы человек хороший… Н-да?.. Хороший?.. Ну, стало быть, и кончено! Значит… значит, и пойдемте!

И, подхватив Валерьяна под руку, г-н Антизитров заботливо вывел его из греческой «ямки».

Коробов после ночи, проведенной у Антизитрова, почти совсем поселился в его обиталище. Антизитров был так любезен и показал себя таким добрым, сочувствующим товарищем, что сам предложил ему это помещение. Здесь Валерьяну было и тепло, и удобно; радушный хозяин и кормил, и поил его вволю, а постояльцу, с похмелья, как-то вовсе не приходило даже в голову – зачем, ради каких целей оказывается ему такое гостеприимство? Он просто пользовался им, как несамопомощный человек, успевший уже настолько опуститься нравственно, что ему все равно, кто его кормит и поит, лишь бы только быть сытым и пьяным. Так прошло несколько более недели, и за это время Коробов уже настолько успел освоиться и сдружиться со своим благодетельным товарищем, что считал его за лучшего своего друга, сошелся на ты и всем своим доверчивым и незлобивым сердцем уверовал в его «высокую нравственную и гражданскую личность». Бесхарактерные люди всегда очень легко вдаются в такую любовь и веру и в такие отношения благодаря своему сердцу да простодушию, особенно в молодые годы, когда еще в этом сердце не угасла увлекающая вера в идеалы, каковы бы они ни были, и в жизнь, и в человека. Он признавал в Антизитрове силу, да к тому же еще и зависел от этого самого Антизитрова в материальном отношении, ибо тот не только дал ему угол и кусок хлеба, но еще и снабжал иногда маленькими деньжонками. Признания силы и этой насущной зависимости было совершенно достаточно, чтобы слабый Валерьян незаметно, но вполне подчинился его нравственному влиянию. Это подчинение простиралось даже до того, что, когда самому Антизитрову лень было что-нибудь сделать или сходить куда или же когда прислуге некогда было исполнить какую-нибудь его прихоть, он бесцеремонно пользовался Валерьяном – и деликатный Валерьян безропотно и даже охотно бежал для него за папиросами, в полпивную за напитками и даже сам иногда напрашивался на подобные поручения. В этом заключалось все, чем в падении своем он мог отблагодарить его за приют и ласку.

Антизитров же хотя и держал себя с ним приятелем, но постоянно давал чувствовать посредством разных темных аллегорических намеков, что он сила, что у него есть какое-то громадное, таинственное предприятие слишком важного и высокого значения, есть обширные связи и влияние совсем особого рода, но что это за предприятие и что за связи – он не объяснял и предпочитал осторожно и загадочно отмалчиваться, круто обрывая разговор каждый раз, как только Коробов пытался обстоятельнее расспросить его.

А меж тем личные отношения их становились все ближе, короче, и Антизитров видимо старался придать им задушевную сердечность. Но эта-то самая сердечность и ставила порою в тупик добродушного Валерьяна, когда рядом с нею он сопоставлял эту затаенность, это нежелание быть искренним, чуть лишь дело касалось намеков о силе, связях и предприятии, которые иногда, будто бы совсем невольно и нечаянно, прорывались в дружеском разговоре. Подчинясь Антизитрову нравственно и полюбя его душою, Валерьян чувствовал порою даже боль и обиду в сердце при мысли, что приятель, несмотря на всю свою дружбу, не хочет быть с ним вполне откровенным, и эта мысль его мучила. Валерьяну думалось, что друг не считает его достойным своего доверия, поэтому ему страстно стало хотеться переуверить его в себе, сделать так, чтоб Антизитров убедился наконец в прочности его дружбы, в его твердой, несомненной надежности. Ему хотелось сделать что-нибудь такое, свершить какой-нибудь такой подвиг, который снял бы печать недоверчивого молчания с уст его доброго друга.