Книга Зверь в Ниене, страница 106 – Йёрген Теодорсон

— Одну пятую отпилю, – быстро ответил Малисон. – Ты ведь всё равно цену будешь знать.

— Треть, – сказал Клаус Хайнц.

— Тогда я им заряжу.

— Заряжай, они возьмут, – старший письмоводитель явно знал что-то, о чём не ведал Малисон. – Закупочную стоимость я, конечно же, узнаю.

— Договор! – купец протянул ему руку.

Клаус Хайнц расплатился за вино, фунт английского колониального табаку медвяного и пять дюжин свечей белого воска.

Сегодня денег никто не жалел.

— За нашего любимого генерал-губернатора фрайхерра Гюлленштерна!

— Теперь я понимаю, почему ты здесь живёшь, – поднял чарку Фадей.

День продаж, однако, на этом не кончился. Словно в дополнение к словам брата, в лавку суетливо зашёл Пим де Вриес.

— Я слышал, ты продаёшь какое-то чудное вино. – Голландец явно наблюдал за лавкой и воспылал желанием не ударить лицом в грязь, с какими-то своими тайными целями.

Малисон ответил не сразу, сперва подумал. Потом разгладил на пузе кафтан, надулся, напыжился, стряхнул невидимые соринки, молвил весомо:

— Не врут люди. Вон, камергер самого генерал-губернатора пять дюжин взял, и ещё пять дюжин закупил магистрат для важного приёма. – В глазах голландца он увидел зависть и добавил: – Мне по большой просьбе привёз мастер Джейме Парсонс, шкипер с «Лоры». Такого вина нигде больше нет. Оно редкое. Вот только не знаю, по карману ли тебе?

В ответ Пим де Вриес так презрительно хмыкнул, что Малисон решил не скупиться и уважить его платёжеспособность.

— Так и быть, возьму одну на пробу, – словно делая великое одолжение, процедил Пим де Вриес.

Малисон заломил впятеро против того, за сколько продал губернаторскому лакею, и втрое выше, чем собирался только что объявить голландцу.

На лице де Вриеса отразился страх. Он в смятении опустил взор, но тут же поднял – в нём взыграл голландский характер.

— Дай две! – гордо сказал он, распуская мошну.

Малисон дотянулся до ящиков и выставил на прилавок две бутылки.

— Бог троицу любит, – намекнул он и пояснил, чтобы Пим де Вриес не смог отвертеться, сделав вид, будто не понял намёка: – Бери три.

— Двух достаточно, – голландец выложил серебро, схватил за горлышки бутылки, будто желая их придушить, и выскочил из лавки, кляня себя за транжирство.

Тогда из темноты магазина вышагнул Фадей, который безмолвно стоял там, чтобы не помешать и не спугнуть покупателя. Он порою нутром чуял, когда можно вступить в разговор, а когда нужно не отсвечивать.

— Это за две? – спросил он.

— А хотел одну.

— Узнает, за сколько ты всем продаёшь, обиду затаит.

— Он сейчас рад, что не взял три, – пояснил купец. – Будет всем хвастаться. А узнает – так на обиженных воду возят. Пусть его.

— За что ты Пима так ненавидишь?

— Чёрт знает… Никто его не любит, не уважает. Сам видишь. Должно быть, заслужил.

— Он хуже финна, что ли? – спросил Фадей.

Зал заседаний был чисто выметен, ярко освещён и хорошо протоплен. Все собрались за столом, в середине которого разместился генерал-губернатор Ингерманландии, а напротив него – бургомистр Ниена.

По правую руку Гюлленштерна пребывал судья Иеремиас Магнуссон. По левую занял подобающее место давний друг – начальник таможни барон Мортен Лейоншельд, с которым губернатор обменивался тихими репликами.

Со стороны бургомистра Генриха Пипера уселся справа юстиц-бургомистр, а слева – пастор Фаттабур.