Книга Ада, страница 7 – Гала Мрок

Бэлла стоит на кровати… голышом. В одной руке она держит памперс, другой размазывает его содержимое по стене — широкими коричневыми мазками, как безумный художник. На стене уже вырисовываются абстрактные завитки, пятна, линии — целая «композиция».

— Дерьмовая картина! — выкрикивает брат и молниеносно влетает в туалет.

Оттуда тут же доносятся рычащие звуки опустошения желудка.

Мои руки безвольно опускаются по швам. Я стою, не мигая, уставившись на это деменционное творчество, и с ужасом понимаю: отмывать всё это придётся нам. Мысленно прикидываю масштаб бедствия: стена, кровать, пол, Бэлла…

— Ну как? — Бэлла поворачивается, лучезарно улыбается, гордая своим творением. — Правда, шедевр? Я назвала это «Глубина души»!

Сглатываю, пытаюсь найти слова. В голове мелькает: «Голодная диета после такого обеспечена дня на три… а может, и на неделю».

Из туалета раздается приглушенный голос Кайла:

— Сестренка, скажи ей, что это… э‑э‑э… авангард. И что мы в восторге. Но нам срочно нужно… гм… обсудить детали выставки!

— Да, Бэлла, — выдавливаю я, стараясь не смотреть на стену, — это… очень смело. Очень. Но, знаете, нам с Кайлом нужно срочно обсудить кое-что важное. Мы… вернёмся позже!

Делаю несколько шагов назад, нащупываю ручку двери. Кайл, пошатываясь, выходит из туалета.

— Точно! — подхватывает он. — Мы вернемся с фотографами! И куратором! И… и критиками!

Кайл героически взял на себя уборку комнаты Бэллы — впрочем, как и всегда. Он жалеет меня, оберегает, будто я хрустальная, и неизменно взваливает на свои плечи всё, что туда может поместиться, — в том числе и меня. А я без зазрения совести этим пользуюсь. И мне не стыдно.

Марк воспитал его так: настоящий мужчина должен решать самые сложные задачи. Я прям слышу его голос, хриплый и твердый: «Если мужчина не может облегчить жизнь женскому полу, дать опору, защиту, заботу, обеспечить комфорт её существованию, то он должен либо юбку надеть, либо отдать богу душу».

В ушах до сих пор звучит: «Если рядом с тобой у женщины отрастают стальные яйца, то тебе, никчёмному яйценосцу, нет смысла коптить воздух — твоё место на погосте или в гареме у шейхов».

Кайл усвоил эти слова как руководство к действию. Его забота — не спонтанный порыв, а результат усвоенной модели поведения: он берёт на себя обязанности, потому что считает это своим долгом.

Устало опускаюсь на стул, с облегчением вытягиваю ноги — каждая мышца ноет, гудит. Пока Кайл сражался с этой кошмарной фекальной картиной на стенах, я успела выдраить до стерильности всю кухню, сварить густой куриный суп и, наконец, привести в порядок саму Бэллу: смыть последствия ее художества, уложить волосы, одеть в чистое.

Теперь она сидит напротив, медленно хлебает куриный бульон — ложка ритмично стучит о край тарелки, пар поднимается тонкими струйками. Её взгляд… он изменился. В нём больше нет той пугающей пустоты — рассудок вернулся. Не знаю, надолго ли этот проблеск ясности, но сейчас глаза осмысленно следят за мной, а речь обрела прежнюю четкость, пусть и слегка ослабленную.

— Как же болит эта штука… — едва слышно шепчу я, невольно потирая место укола на плече, где кожа горит и пульсирует.

— Поболит и перестанет, — спокойно отвечает Бэлла, проглатывая очередную ложку супа, не поднимая глаз.