Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 61 – Ксения Соболева

Иногда этого достаточно, чтобы люди перестали наступать слишком уверенно.

Я шла по боковому коридору ученического крыла, стараясь не прислоняться к стене, хотя усталость тянула вниз, в камень, в темноту, в горячий больной сон. После Малого Призыва меня всё-таки отправили к магистру Лиор. Та долго смотрела на мои запястья, слушала сбивчивое официальное объяснение сопровождающего о «нестандартной реакции на фоне истощения», потом закрыла дверь перед носом посыльного и спросила меня уже без всяких чиновных украшений:

— Что вы опять сделали?

Я ответила честно:

— Понятия не имею.

Она поверила. И, кажется, от этого только больше встревожилась.

Осмотр занял почти час. Магистр Лиор проверяла следы браслетов, ожог, глаза, пульс, магический отклик - последнее выглядело как тонкая зелёная нить света, которую она протягивала от своих пальцев к моей коже и потом внимательно наблюдала, как та дрожит. Когда нить коснулась левого запястья, по руке прошла неприятная судорога. Когда груди - ожог от клейма вспыхнул тупой болью, и Лиор тихо выругалась уже не как лекарь, а как женщина, которой надоело смотреть на чужую узаконенную мерзость. Она ничего не сказала о подавлении родового отклика. Возможно, не знала. Возможно, поняла, но решила не произносить вслух то, что в этой академии могло превратить лекарское заключение в смертный приговор. В конце она велела мне отдыхать, не использовать магию, не касаться ритуальных предметов и не вступать в конфликты с высокородными.

— Магистр, - сказала я, застёгивая манжету, - если я выполню все четыре условия, академия, боюсь, перестанет меня узнавать.

Лиор посмотрела на меня долго, устало и почти сердито.

— Вы шутите, кадетка Вейр, как человек, который ещё не понял, насколько всё плохо.

— Нет, - ответила я. - Как человек, который понял, что если не шутить, придётся кричать.

Она не нашла, что сказать. Или нашла и не позволила себе. Вместо этого дала мне маленький пузырёк с сонной настойкой - «три капли, не больше, если начнутся дрожь и головная боль», - и отпустила. Я взяла настойку, поблагодарила и не стала говорить, что сегодня вряд ли воспользуюсь ею. Сон был роскошью. А у меня под матрасом лежал дневник мёртвой девочки, которая, кажется, знала о собственной гибели больше, чем все живые преподаватели вместе взятые.

Каморка встретила меня тишиной. После длинного дня эта тишина должна была бы показаться спасением, но вместо этого насторожила. Я уже не доверяла ни пустым коридорам, ни закрытым дверям, ни тому, что вещи лежат там, где я их оставила. Первым делом я проверила замок. На нём не было заметных следов взлома, но что такое обычный замок для людей, которые разговаривают с кровью и запирают древние печати? Я осмотрела стол, сундук, полку с учебниками, мутное зеркало, доску у кровати, под которой прежде был тайник. Ничего не изменилось. Или изменилось так хорошо, что я пока не могла заметить. Дневник всё ещё лежал под матрасом, ближе к стене, завёрнутый в серую ткань. Когда пальцы коснулись свёртка, я ощутила странное облегчение, почти нежность. Не к вещи. К тому, что в этой комнате хоть что-то оказалось верным своему месту.

Я зажгла лампу. Фитиль вспыхнул не сразу, пришлось дважды повторить жест, который тело Лианы знало лучше меня. Крошечная искра сорвалась с пальцев, дрогнула и легла на промасленную нить. Жёлтый свет разлился по столу, по стене, по старому сундуку, по моим рукам, которые теперь казались ещё тоньше из-за тёмных следов на запястьях. За окном уже сгущался вечер. Башни академии темнели на серо-синем небе, и в их очертаниях было что-то от зубов чудовища, которое не глотает добычу сразу, а сначала даёт ей побродить по собственному желудку.