Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 330 – Ксения Соболева

Каэль не выпускал меня, но не сжимал. Просто держал так, чтобы я могла дышать. Его лицо было совсем близко. В глазах — ужас, гордость, ярость и то самое желание защитить, которое он сейчас не превращал в запрет. Я видела, как ему хочется сказать тысячу неправильных вещей. Он сказал одну правильную:

— Вы сделали это.

Я закрыла глаза.

— Не уничтожила.

— Нет.

— Сердце не виновато так, как люди.

— Я понимаю.

— Его искалечили.

— Да.

— Но память забрала.

— Да.

Лиор резко сказала:

— Если вы оба закончили философский обмен у полумёртвого состояния пациентки, я приступаю к лечению.

— Я не полумёртвая, — попыталась сказать я.

— На четверть? Не торгуйтесь.

Тарен уже передал кристалл Дейн, та поместила его в нейтральный футляр с прозрачными стенками. Внутри продолжали мерцать образы. На этот раз их видели не только я. Дейн побледнела, когда в глубине кристалла на миг проступило лицо молодой Сайры Венн. Гравен, подойдя ближе, увидел Орна и так медленно повернул голову к задержанному магистру, что тот буквально осел между охранниками.

— Вот теперь, — сказал Гравен тихо, — у нас будет настоящий разговор.

На террасах снова поднялся шум. Но теперь это был не страх и не аплодисменты. Это было осознание. Преподаватели видели кристалл. Советские наблюдатели видели реакцию. Кадеты видели, как из сердца полигона, из самого центра их ежегодного испытания, вынесли не учебный артефакт, а память о преступлениях. Всё, что раньше можно было назвать слухом, совпадением, эмоциональной трактовкой, сегодня стало светиться в футляре на руках магистры Дейн.

Сердце полигона больше не было невинным механизмом.

И Совет больше не мог сказать, что не знал.

Потому что сердце помнило их лица.

Позже я почти не помнила, как меня перенесли в лекарское крыло. Помнила только обрывки: голос Лиор, приказывающий всем выйти; Тарена, который спорил о необходимости зафиксировать частоту памяти; Ниру, сидящую у стены и смотрящую на меня огромными глазами; Эйрика у двери, молча сторожащего, хотя его самого нужно было уложить; Каэля, который отдал кристалл под тройную охрану и вернулся, когда Лиор позволила ему стоять у порога, но не ближе.

Я очнулась уже вечером.

В комнате было тихо. На столе стояла вода, рядом лежал мой лист с клятвами. Кто его принёс? Лиор, вероятно. Или Тарен. Или Каэль. Я не спрашивала.

Под ребром знак болел глухо, но не страшно. Больше всего болела не кожа, а сердце — моё, настоящее, человеческое. Потому что внутри ещё стояла память древнего осколка: не просто страхи кадетов, а века искажённого договора. Я думала о том, как легко можно испортить даже добровольную жертву. Первые драконы отдали кровь, чтобы защищать. Морвэйны удерживали согласие. Потом согласие убрали, страх сделали топливом, а сердце, оставшееся без хранителей, научили питаться тем, от чего должно было защищать.

Вошёл Каэль.

На этот раз постучал, дождался моего «да» и только потом вошёл. В руках у него была не папка, а маленький запечатанный футляр — не тот, с памятью, другой, копийный.

— Дейн сделала первичную проекцию, — сказал он. — Память подтверждена. Сайра Венн участвовала в ритуалах над полукровками ещё до назначения в старший голос Совета. Адриан Роан присутствовал минимум в двух. Орн фиксировал показатели. Старый ректор Арденн удерживал контур.