Книга Олень, фея и камень, страница 2 – Елизавета Шумская

Девушка невольно перешла на магическое зрение, но не увидела вообще ничего. То есть совсем – ни шатра, ни женщины… Вообще ничего. В ужасе она вернулась к обычному способу глядеть на мир: и всё оказалось на месте.

— Я… – чародейка в панике уставилась на хозяйку шатра, только сейчас заметив, что один глаз у нее карий, а второй – настолько светлый, будто радужки нет совсем.

— Нет, – покачала головой шаманка, – ты не умерла.

Она прошла к очагу, присела и принялась помешивать варево в котелке.

— Можешь встать?

Ива, оторопело молчавшая все это время, спохватилась и попробовала подняться. К некоторому ее удивлению, чувствовала она себя вполне сносно, только голова кружилась немного.

Как оказалось, одежду ей сменили. Теперь на ней была такая же, как у хозяйки, замшевая рубаха до пола (как, интересно, называется?). Под ней оказалась тканевая сорочка.

— Надень вон штаны, я там положила. Иначе замерзнешь.

Знахарка уже ощутила ледяные щипки мороза и поспешила воспользоваться щедростью незнакомки. На ноги девушке предложили забавные меховые сапожки, от которых она пришла в восторг. Выглядел оный, правда, бледновато, но сейчас веселиться как-то не хотелось.

Юная чародейка, преодолевая головокружение, дошла до очага и уселась на уложенную рядом с ним шкуру. Взяла в руки протянутую чашку и вдохнула аромат. И вот тут ей уже действительно захотелось улыбаться. Она узнала многие травы, из которых сварили этот напиток. И все для придания сил, снятия магического истощения, скорейшего лечения ран… Она что, ранена? Ива попыталась что-то почувствовать, но тело скорее противно ныло, чем болело. Да и не удивительно после того… того…

Перед глазами вновь будто наяву… вот валится на землю зарезанный часовой… хромающая «росомаха» злорадно смотрит прямо знахарке в глаза… крыса-переросток вцепляется Грыму в ногу… «я не деретник, Ива»…

— Грым…

Магическое истощение, шаманка, тварь с лицом Бьёра… какое это все имело значение, если…

— Грым? Он жив? Где он?

Женщина смотрела на гостью спокойно и серьезно.

— О ком ты говоришь?

— Тролль! Со мной был тролль. Грым. В такой… такой… куртке, рубаху я вышила зеленым. И двуручник. Он всегда с двуручником! Маг… – слова панически срывались с губ, а сама девушка отчаянно оглядывалась. Понимала, что окажись друг здесь, она не смогла бы его не заметить, но отчаянно цеплялась за пустую надежду.

— Тут только мы. Тебя принес айытон, мой добрый друг, но только тебя одну, – размеренным, призывающим к здравым рассуждениям голосом ответила шаманка.

— Одну?.. – потерянно проговорила Ива, с мольбой смотря на хозяйку шатра, будто прося ее сказать, что она пошутила.

— Да, он спас тебя и принес ко мне. Между прочим, рискуя собой и самым главным, что у него есть, – своим разумом.

Ива постаралась понять, о чем речь. Но в груди так больно жгло при мысли о друге, что мысли путались. Горло перехватывали спазмы. Хотелось согнуться и завыть от какой-то жуткой, невыносимой безысходности.

— Нет, не смей! – приказала шаманка. – Не смей плакать о нем. Если твой друг жив, твои слезы притянут к нему беду! Будешь плакать по живому – погубишь его!

Девушка дернулась и вновь во все глаза уставилась на женщину. Сказано было так, что Ива как-то сразу в это поверила.

— Тьма любит боль. Пойдет по ней как по ниточке! Не дай тьме ее почуять. Потом выплачешь, если будет о чем. Не хорони друга раньше времени! Не смей!