Книга Когда горы молчат, страница 6 – Юлия Белоброва

— Не извиняйся, — наконец прошептала она, и голос ее дрожал, срываясь на каждом слоге. — Ты сделал всё, что мог.

Нет, — резко, почти зло ответил он, и в этой злости была его боль, острая и незаживающая. — Я не сделал всего. Я не забрал тебя прямо оттуда, не увёл по тропе, пока они ещё сидели и шептали свои законы. Я струсил. Ты не струсил, — тихо сказала она, накрывая его руку своей, чувствуя, как под грубой кожей бьётся пульс, быстрый и неровный, как дыхание загнанного зверя. — Ты остался жив. А если бы ты пошёл против них... ты бы не вернулся. Руслан сжал её руки, крепко, отчаянно, будто пытался передать ей свою силу, чтобы она могла держаться, когда его не будет рядом.

Я найду способ, — твёрдо произнёс он, и в этих словах не было надежды была решимость, холодная и твёрдая, как сталь, выкованная в горном огне.

Клянусь, я найду. Даже если мне придётся идти по краю пропасти. Даже если придётся продать душу горам. Асият закрыла глаза, чувствуя, как его слова пытаются согреть её в этой ледяной темноте, но холод проникал глубже, добираясь до самого сердца.

Где то глубоко внутри шевельнулся страх — страх перед тем, какой ценой будет оплачен этот «способ». Она знала: в этих горах за всё платят кровью. И боялась, что кровь эта будет его. Ветер за окном снова взвыл, и этот вой звучал как эхо всех невысказанных клятв и проклятий, как голос самих гор, равнодушных к человеческим страданиям. Они стояли здесь веками и будут стоять ещё дольше, наблюдая, как рушатся судьбы и рассыпаются мечты, и запоминая каждый крик, чтобы позже шептать его в своих ветрах, превращая боль в легенду.

Тропа, по которой веками поднимались горцы, чтобы доказать, что достойны называться мужчинами, в этот раз будто отвернулась от Руслана. Она стала чужой — злой, изломанной, словно сама земля решила, что сегодня ему здесь не место. Утренний туман не стелился по склонам мягкой вуалью, а висел тяжёлыми серыми клочьями, скрывая то, что лежало впереди, и заставляя каждый шаг становиться прыжком в неизвестность. Воздух был

густым, пропитанным запахом сырой глины, мокрого камня и чего то ещё — тяжёлого, металлического, будто сама гора затаила дыхание перед бедой.

Состязание объявили как дань традиции: пусть Руслан докажет, что достоин стоять рядом с родом Асият. Но в этом «пусть» звенела насмешка, холодная и расчётливая. Никто не говорил вслух, что тропа уже подготовлена, что её изменили так, чтобы она стала не испытанием силы, а капканом. И всё же все знали. Даже старейшины, опустив глаза, не решались смотреть туда, где должна была развернуться эта жестокая игра. Их молчание было громче любого крика — оно звучало как согласие, как признание того, что справедливость сегодня не в чести. Темир стоял внизу, у начала подъёма, в той самой точке, откуда тропа уходила вверх, теряясь в тумане. Он не кричал, не подбадривал, не делал вид, что волнуется. Он просто стоял, скрестив руки, в своей дорогой черкеске, и его поза была спокойна, почти ленива — поза человека, который уверен, что всё идёт по его плану. На губах у него не было улыбки, но в глазах мерцал странный, холодный свет — не радость, а удовлетворение хищника, который знает, что добыча уже в ловушке и остаётся только дождаться, когда она сама сделает последний неверный шаг. Руслан начал подьём. Первые метры он шёл твёрдо, сжав зубы, стараясь не замечать взглядов, которые жгли спину. Он знал: если покажет страх, это станет приговором. Но чем выше он поднимался, тем сильнее тропа будто сопротивлялась ему. Камни, которые раньше лежали плотно, теперь шатались под ногой, словно кто то нарочно расшатал их, превратив надёжную опору в ловушку. Верёвка, протянутая для страховки, была подозрительно рыхлой: волокна топорщились, будто их надрезали, чтобы в нужный момент они лопнули с сухим, издевательским треском.