Книга Прайс на тело, страница 53 – Виктория Авантюрин

Эта мысль ударила сильнее, чем все слова вместе. От неё сдавило горло так, что стало трудно дышать. Казалось, будто воздух отравлен, и каждый вдох рвёт изнутри.

Слёзы текли без остановки, но она уже не чувствовала их. Только солёный вкус на губах.

— Господи… — шептала она. — Пусть с Рауфом будет всё хорошо… пусть его найдут… пусть он живой… я всё отдам, всё… только пусть он вернётся…

Внутри — паника и пустота одновременно. Мозг метался от одного к другому: “Я виновата… это я навлекла беду… они правы… я погубила всех…”

В этот момент она впервые ясно почувствовала: у неё больше нет ни опоры, ни дома. Родители, брат, Павел — всё ускользнуло. Осталась только она и эта тьма, которая медленно пожирала её изнутри. Вот она цена её красивой жизни.

Амелька чувствовала, как в её горле что-то лопается окончательно — не просто страх, а катастрофа целой жизни. Сзади ещё пощёчина, ещё чей-то насмешливый шёпот, и над всем этим — хладный голос Луизы, который звучал теперь не как слова, а как суровый приговор. Она знала: у Луизы злость не проходит словами — она превращается в действие. И амплитуда этого действия всегда была пропорциональна унижению.

На полу под ногами хрустнули осколки — маленькие, холодные куски чужой безопасности. Амелька наклонилась автоматически, схватила один из них — не от желания разрушать, а от назойливой, почти животной потребности почувствовать контроль. Холод стекла в её руке — как истина: острый, безжалостный, окончательный.

Её пальцы дрожали. В голове был хаос: карусель воспоминаний о детстве, о брате, о мамином голосе, о тех редких солнечных днях, когда всё казалось простым. И в этот момент над ней прозвучала фраза, от которой воздух будто перестал быть воздухом:

— Сделай это сама, — прошипела Луиза, и в этих словах не было не то чтобы угрозы — там была обещанная расправа.

Это предложение не было сделано шёпотом — оно было выковано гвоздём в грудь, так, чтобы не осталось ни одной щели. Каждая клетка Амельки поняла: если она откажется, последствия будут иными, ещё хуже. Если она поддастся — то это станет рубежом, за которым не будет возврата.

Внутри заледенело. Где-то внизу, в животе, давила ненависть к себе и к миру, который позволил всему этому быть. Она видела брата перед собой — не глазами, а только сердцем: его маленькие плечи, как он смеялся в детстве, как просил у неё защиты. Это было слишком громко, чтобы молчать.

Она сжала осколок. Он впился в ладонь — но она уже не чувствовала боли как прежде. Боль стала частью ритма, частью шанса ещё как-то управлять событием. На лице Луизы возникла улыбка, в которой не было ни капли жалости — только удовлетворение человеком, который разобрался с неожиданной неприятностью и решил её уничтожить аккуратно, методично, чтобы потом никто не спросил.

— Запомни всё, — произнесла Луиза спокойно, — ты должна понять цену своей дерзости до последней нитки.

Амелька дернулась, словно тело не её, но голос выстрелил из груди сам по себе: «Нет!» — не громко, но надрывно. Она пыталась отвести руку, броситься грудью на брата, схватить его, сорвать с него оковы. Головорезы тут же схватили её, прижав к полу, и в этом прикосновении не было силы, была лишь власть чужих рук. Её глаза в этом миг застыли — страшные и удивлённые: почему весь мир так жесток? почему каждый рычаг — против меня?