Книга Глубже моря любви, страница 172 – Макс Линн

— Смотри, как Бахрам сжимает пальчиками Захру. Эта плюшевая обезьяна, что ты купил ему в Стамбуле, стала любимой игрушкой.

— Машинки он тоже гоняет...

— Но они не такие мягкие и приятные, чтобы с ними засыпать.

Старший Рахнама увлек меня в сторону с опасением не разбудить и не напугать сына, а потом осмотрелся по сторонам.

— Нашел! — пробормотал и уже чуть громче пригласил: — Лети ко мне, девочка!

Мой муж протянул к ней руку и птица, будто обрадовавшись хорошо знакомому человеку, вспорхнула с карниза, слетела и вцепилась коготками в ткань его незастегнутого свободного манжета.

"Раньше там были запонки с голубыми камнями, но мы натягивали одежду в спешке". - подумала про себя.

— Смотри, как голубка нас разглядывает! — прошептал Зхубин. — Мы тихонько подойдем сейчас к окну. Вместе. Резко не двигайся, а приоткрой створку пошире!

— Откуда ты знаешь, что это голубка? — шепотом спросила я, делая все в точности, распахивая окно.

Муж улыбнулся, благополучно выпусая птицу на волю.

— Отец раньше держал этих птиц. Он нас с братом научил. Мы с Юсуфом можем легко по внешнему виду пернатых различить, где самец, а где самочка. И по породам тоже. В отцовской голубятне были не только обычные у нас тибризские и головатые иранские голуби, хамаданские бойные космачи и щекатые* — карагезы. Ему привозили из-за границы в подарок редких птиц... По ценности — это было большим состоянием. А у дедушки, как рассказывал папа, тегеранские высоколётные голуби умели приносить почту.

— Письма? В конвертах!

— Скажешь тоже. Маленькие скрученные в трубочку сообщения. Их прикрепляли к оперению или к лапке, запаивали воском, но чаще и надежнее — засовывали в полое перо.

— Спасибо, тебе!

— За что? Ты сама меня успокоила, заставила вспомнить почтовых голубей, мое детство и отца. На душе отлегло и потеплело.

— У меня тоже. После случившегося с нами, теперь по-другому смотрю на жизнь, которая так неожиданно может оборваться. Как у моей Катки.

— Только не плачь снова.

— Не буду. Обещаю ценить каждый миг нашего счастья! Прости, что отталкивала тебя некоторое время.

— Мне показалось, что ты меня разлюбила.

— Дурачок! Люблю.

Он вгляделся в мои еще влажные от слез глаза, а потом прижал к своей груди. Шмыгнул носом и поцеловал в лоб. А потом проговорил мое самое любимое его, как восточного мужчины, признание на фарси. Я, как обычно повторю, не владея персидской кружевной вязью:

— Душа моя! Если бы мне пришлось прожить свою жизнь снова, я бы нашел тебя раньше! Хочу быть с тобой навсегда.

— Эта голубка... Как ты думаешь, могла ли быть это Каткина душа? Не могу перестать думать о ней и она прилетела...

— Нам легче представлять, что так и случилось. Чтобы от сердца хоть немного отлегла боль и утихло внутреннее горе после смерти близкого...

Прошли дни. Недели. Месяцы.

С болью потери дорогого человека надо учиться жить. Срываясь на стон, умываясь слезами.

Учиться.

Потому что печаль утраты никогда не проходит. Она кровоточит постоянно в душе.

Такую рану невозможно вылечить или забыть. Нет сил расстаться с надеждой, пусть и пустой, что откроется дверь и будет встреча.

Каждый звонок телефона — ожидание чуда. Чуда — услышать вновь родной неповторимый голос, которого будет не хватать всю оставшуюся жизнь...