Книга Золотая фишка на черное, страница 159 – Анни Юдзуль

Она знала, что это было.

Она знала, к чему это привело.

Магический взрыв такой силы, что скалы по обе стороны истерлись в труху. Это мог быть только он – первый и единственный катаклизм, породивший магию.

Она насилу поднялась на ноги. Ветер спорил с ней. Она ничего не слышала – в ушах пульсировала боль, и жидкость заливалась за воротник.

Она шла.

«Генри, – закричали ей вслед. – Генри, постой!»

Это не остановило ее.

Всего пара шагов, которые она, превозмогая себя, катастрофу, весь мир, сделала, чтобы накрыть Консуэло телом Генри Аттвуда.

Чтобы защитить Заступницу.

Роберт услышал яркий запах бриза: тот осел на его лице влажным дыханием моря. Он неторопливо разлепил глаза. Перед его взглядом открывался огромный водный простор; вода была голубой, почти прозрачной, и волны набегали на белый рассыпчатый песок. Он полулежал в шезлонге, и мокрое полотенце приятно холодило спину.

— Проснулся?

Этот голос был тихими нотками уюта, прячущего за собой мечи. Сильным ветром, срывающим гнезда с ветвей. Это был голос Кэрол Вельт – его дорогой матери.

Роберт обернулся. Мама выглядела совсем такой, какой он запомнил ее. Лишенное силы круглое лицо обрамлял свет, морщины собирались у холодных глаз острыми спицами. Мягкие губы улыбались. Ей было немногим больше пятидесяти. Легкая ткань рукавов заскользила по коже, когда она протянула ему бокал.

Роберт приблизил нос к краю. Персик. Пахло персиком.

Как и ее духи.

— Что ты здесь… – Едва он заговорил, как самообладание покинуло его. Голос пропал, и следом за ним улетучилась твердость, тот яростный стержень, который заставлял его держать нос по ветру, а плечи оставлял острыми, каменными. Он согнулся и судорожно выдохнул. Прижал ладонь ко рту.

Мама опустила руку ему на плечо. Они провели в тишине бесконечный промежуток времени. Так Роберту казалось.

Это открытие выбило почву у него из-под ног: то, как много в нем теперь работало на постоянном чувстве разрушительной несправедливости. Кем он был до того, как ее у него отняли? Балагуром, танцующим на сцене актером, вольным духом веселья в чужих жизнях?

Он поднял на нее влажный взгляд.

— Знаешь, что они забрали у меня?

Он хотел сказать: больше, чем он думал. Чем думали остальные. Больше, чем целую жизнь.

Она улыбнулась. Его грудь свело судорогой; он поджал губы и стиснул зубы с такой силой, что те заскрипели. Они забрали ее, но кроме нее, они забрали один из столпов, на которых держался его мир. Самый важный. Оставили только его самого – такого, каким он был под маской уверенной в себе занозы в заднице. Такого, которого не видел даже Феодор.

Такого, который умел плакать.

Ее теплые руки обвили его шею. Непослушная прядь пощекотала его щеку. Он прильнул к ней, как в детстве, когда разбивал коленку, желая, что-бы она избавила от боли, мечтая раствориться в мягкой перине ее тела и света – ее души.

Ветер усилился: играючи трепля тент, он взметнул песок и снес бокал со столика. Роберт попытался отстраниться, но мама привлекла его назад к своей груди. Свет приглушился, засвистели смерчи – вестники грядущей бури.

Он дернулся сильнее. На сей раз руки отпустили его, однако тут же поймали за плечи. Земля пришла в движение. Потоки воздуха и воды, скользящие мимо Роберта, зарябили. Краем глаза он заметил фигуру мужчины в отдалении. Роберт моргнул, и когда вновь открыл глаза, тот оказался ближе. Его лицо было мертвенно-бледным, тело – скованным. Этельерская форма болталась как на палке.