Книга Миссия в Неаполе, страница 20 – Иван Любенко

В комнату ворвался капитан дворцовой стражи, его доспехи были забрызганы чьей-то кровью.

— Синьор Лоренцо, архиепископ Пизы Франческо Сальвиати в наших руках. Он заперт в Палаццо Веккьо вместе с другими. Что прикажете?

Лоренцо поднялся. Лекарь попытался его удержать, но правитель лишь отмахнулся.

— Прикажу? — его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Нет! Я покажу! Пошли.

Этот стихийный, кровавый самосуд оказался лишь прелюдией. Настоящая месть Лоренцо была жестокой и публичной. Он вышел на балкон с видом на площадь Синьории. Внизу бушевало море людей.

— Пусть смотрят, — бросил Лоренцо, глядя не на толпу, а на окна правительственного дворца. — Выведите Сальвиати.

Через несколько минут перед лицом всего города произошло немыслимое. Архиепископа, не снимая с него лиловых риз, подтащили к окну и повесили. В предсмертной агонии, чтобы ослабить верёвку, давившую на шею, он вцепился зубами в уже болтавшееся рядом тело Франческо Пацци — того самого, что с безумной яростью наносил удары мёртвому Джулиано.

Полициано, стоявший рядом с Лоренцо, побледнел.

— Повесить архиепископа… в его облачении… Синьор, Рим будет в ярости. Папа отлучит от церкви весь город!

— Пусть, — отрезал Лоренцо. — Понтифик послал нам убийцу в рясе. Мы вернули ему тело в том же одеянии. Это не жестокость, Анджело, а единственный язык, понятный заговорщикам. А Франческо Пацци… его отыскали?

— Да, синьор. Франческо вытащили из постели, где он укрывался после ранения. Толпа протащила беглеца нагим по улицам и вздёрнула, как вы и велели.

— Хорошо. Пусть все видят позор предателя.

Останки казнённых стали жутким украшением правительственного здания. Глава клана, старый Якопо Пацци, после недолгого бегства занял своё место рядом с ними на виселице. Но даже земля не приняла предателя: похороненный в священной обители, он вскоре был выкопан обезумевшей толпой. Тело волокли по мостовым, его головой стучали в двери его собственного дворца, а затем швырнули в мутные воды Арно, как падаль.

Несколько дней спустя, когда волна казней спала, Лоренцо собрал ближайших советников.

— Синьор, мы конфисковали их имущество, — доложил один из них. — Дворцы, земли… всё перешло республике.

— Этого мало, — тихо произнёс Лоренцо, перебирая чётки из чёрного дерева. — Я не хочу, чтобы через сто лет какой-нибудь флорентийский мальчишка спросил, кто такие Пацци. Их имя не должно существовать.

Полициано кивнул, уловив мысль покровителя.

— Damnatio memoriae, — прошептал он. — Проклятие памяти, как в Древнем Риме.

— Именно, — глаза Лоренцо сверкнули. — Сбейте гербы заговорщиков. Переименуйте улицы. Запретите их дочерям выходить замуж. Этот род должен умереть здесь и сейчас. И ты, Анджело…

Он повернулся к поэту.

— Ты всё видел. Твой долг — поведать об этом. Напиши так, чтобы все в Италии и за её пределами знали цену предательства во Флоренции. Найди Боттичелли. Пусть он нарисует их повешенные тела на стенах дворца. Искусство тоже может быть оружием.

И мастер повиновался. Сандро Боттичелли, чья кисть привыкла создавать «Весну» и рождать из пены богинь, взялся за самую мрачную свою работу. Вскоре на фасаде Палаццо дель Подеста — Барджелло, на виду у всей Флоренции, явилась галерея позора: архиепископ, Франческо Пацци и другие заговорщики, изображённые повешенными за одну ногу, как и подобало бунтовщикам. Написанные с безжалостным реализмом, их изломанные тела и искажённые предсмертной мукой лица стали вечным напоминанием о цене измены. Этот живописный манифест смотрел на город шестнадцать лет, пока падение династии Медичи не уничтожило сами фрески, стерев позор предателей наряду с символом могущества их судей, потому что искусство, ставшее орудием политики, живёт и умирает вместе с режимом, его породившим.