Книга Фальшивое солнце, страница 56 – Геннадий Сорокин

Арсен достал из внутреннего кармана пиджака «удостоверение», на секунду раскрыл его перед Мулявиным и снова спрятал.

— В нашей стране, — продолжил он, — появился большой интерес к белорусской культуре. Вы, Владимир Георгиевич, являетесь ярким представителем самобытной белорусской культуры, о которой пока в Японии известно очень немного. Мой босс хочет восполнить этот пробел и опубликовать серию статей о вас лично и о вашем знаменитом ансамбле «Песняры».

Мулявин расплылся в улыбке. Похвала иностранного гостя польстила ему, обычному свердловскому парню, до двадцати двух лет ни разу не бывавшему в Белоруссии. Мулявин в Минск приехал вслед за первой женой, устроился на работу в Белорусскую государственную филармонию и за короткий период стал заслуженным артистом Белорусской ССР, самым узнаваемым белорусом в Советском Союзе.

— Мой редактор — капиталист, — доверительным тоном продолжил Арсен. — Он сказал: покажи мне твою фотографию с Мулявиным, тогда я поверю, что ты сможешь найти с ним общий язык.

— Нам надо сфотографироваться? — с лету уловил суть вопроса Мулявин. — Давайте, это же не трудно!

Одоев сделал серию снимков с разных ракурсов. На первых фотографиях Арсен и Мулявин стояли рядом, широко улыбаясь. На второй серии снимков Арсен стоял между Кашепаровым и Мулявиным, причем руководитель «Песняров» обнимал японского друга за плечо.

Закончив с фотосессией, Арсен рассыпался в благодарностях перед музыкантами, несколько раз попросил прощения, что помешал их ужину. Улучив момент, он попросил Кашепарова оставить автограф на салфетке.

— Женщина? — с пониманием спросил его музыкант. — Как зовут?

— Аяна. Она японка, секретарша в посольстве.

Кашепаров достал из внутреннего кармана пиджака свою фотографию, поставил на обороте дарственную надпись для Аяны. Известные советские музыканты частенько носили с собой пачку своих фотографий, чтобы не ставить автографы понравившимся поклонницам на салфетках или с готовностью протянутых руках.

На такси Арсен и Одоев доехали до фотомастерской, находившейся на цокольном этаже здания сталинской постройки в Первомайском районе Москвы.

— Дальше я сам! — сказал Одоев.

— Я не буду отсчитывать гонорар на улице, — сказал Арсен. — Пошли внутрь.

В мастерской тон у заказчика изменился.

— Перемотайте пленку и отдайте ее мне! — приказал он.

— Нет, так дело не пойдет, — заупрямился Одоев и тут же получил такую оплеуху, что отлетел на продавленный диван в углу.

— Ты плохо понял, что я сказал? — с угрозой спросил Арсен. — Живо перематывай пленку и отдавай мне! Без пленки гонорар не получишь.

Одоев выполнил приказание и тут же получил новое.

— Найди пленку с негативами с Красной площади! — велел Арсен. — Живее, старичок, живее! У меня мало времени.

Фотограф трясущимися руками перебрал проявленные пленки, нашел нужную. Арсен проверил ее, удовлетворенно хмыкнул, спрятал пленки в карман и небрежно бросил на стол перед фотографом десятку.

— С тебя хватит! А если мало, то я могу добавить!

Он показал инвалиду кулак, повернулся и молча вышел.

— Сволочь! — взвыл Одоев. — Обманул, узкоглазый! Вокруг пальца обвел! Я‑то думал с него за негативы отдельно получить, а он все отобрал и за работу не заплатил! Подонок! Чтоб тебя Бог покарал!

На следующий день Одоев написал в милицию анонимку на странного заказчика. Потом перечитал ее, разорвал на мелкие кусочки и выбросил в мусорную корзину. По сути дела, он ничего не мог предъявить мошеннику, выдававшему себя за иностранца. Что предосудительного сделал этот фальшивый корреспондент? Обманным путем проник в ресторан и сфотографировался со знаменитыми людьми? Это не преступление, это даже не проступок, а так, мелкая шалость.