Книга Время лохов, страница 91 – Игорь Безрук

От музыки и комфорта я словно сделался аморфным. Мое прошлое стало каким-то далеким и туманным, чужим, а я настоящий всегда был частицей этой музыки, звуком, нотой в бесконечных сферах гармонии…

Сколько времени прошло, пока мы с Татьяной слушали пластинки, не известно, но внезапно она (совсем как Ирина) спохватилась: она же обещала бабушке прийти пораньше, помочь снять шторы и тюль в стирку — проза жизни!

— Спасибо за музыку, — сказала Татьяна, прощаясь у двери.

— Спасибо тебе. Если бы не ваш проигрыватель…

Татьяна стремительно закрыла мне рот поцелуем. Не чмокнула в губы, как ребенок, а поцеловала по-взрослому. Я онемел, и когда Татьяна отстранилась на миг и засуетилась, удержал ее:

— Постой, постой, тебе лучше так, — открыл я ее слегка торчащие ушки. Татьяна смутилась, но потом посмотрела мне прямо в глаза, уже не делая попытки вырваться. Я погладил ее ушко, потом снова притянул к себе. Мы опять слились в поцелуе, но ненадолго: Татьяна быстро оторвалась от меня, раскрасневшаяся, рванула на себя входную дверь и выскочила из квартиры.

«Что это было?» — не мог я понять. Какая-то мелодия сфер, непредсказуемая вспышка, игра бытия, лукавая улыбка Вечности.

«Что это было?» — снова спросил я себя, а в ответ получил только громкий хлопок нашей общей с соседями двери — Татьяна умчалась к бабушке.

«Безумец!» — корил я себя, собирая с пола пластинки. «Идиот!» — ругал на чем свет стоит, но чувствовал, что эта девчонка своей молодостью, наивностью, чистотой словно оживила меня, вдохнула в меня новые силы.

До самого вечера я ходил как заведенный, бродил, как оборотень в ожидании полнолуния, и когда Анна Павловна вернулась с работы и предложила отметить мой приезд, я не отказал ей. Не отказал ни в чем.

Ночью, однако, после ухода Анны Павловны, явился мне кошмарный сон. Я увидел себя в зале уродцев. У меня был достаточно широкий обзор вокруг. Справа в спирте замерли сросшиеся тела сиамских близнецов, слева — сплющенный анэнцефал, напротив — целая галерея различных образин.

Мне показалось, что когда мы были здесь с Грицаем и Гелилой, я не очень внимательно их рассмотрел. Теперь мне никто не мешал. Я спокойно разглядывал уродливых эмбрионов и ничто не ускользало от моего пристального взгляда. Я не любовался уродцами, как помешанный анатом, но мне и не было противно, чего греха таить. Я был здесь один на один с собой, а себе-то зачем врать? Мне было не противно, но и не по себе: что-то угнетающее исходило от этих монстров, давящее, хоть глаза многих из них были или закрыты, или еще не прорезались, а недоразвитые лица повернуты не в мою сторону. Все они, казалось, спят, успокоились, — почему тогда мне, глядящему на них, было тревожно? От омерзения? Но омерзения тоже не было. От брезгливости? Вряд ли. Что за беспокойство теснило мою грудь?

Тут я увидел, что на входе появились Грицай с Гелилой (я оказался здесь раньше?). Они неторопливо прошлись вдоль экспонатов, которые были напротив меня, подолгу замирая у каждого, дотошно осматривая их, обсуждая.

«Им больше делать нечего, как любоваться уродцами?» — меня взбесило их праздное любопытство. Что за извращенцы! Ну ладно Грицай, но Гелила! От нее такого я никак не ожидал.

Появилась Павловна. (Она откуда здесь?) Пошла по моей стороне, также, не спеша, рассматривая уродцев и мало-помалу приближаясь ко мне.