Книга Время лохов, страница 67 – Игорь Безрук

Впервые я совершал необдуманный поступок с такой безмятежностью. Даже дальняя дорога не пугала. Авось не пропадем, как-нибудь прорвемся. Славянские «авось», «небось», да «как-нибудь» — на этих трех китах до сих пор держится вся Русь-матушка!

Отправлялись мы с Грицаем с Никитовки. Дизель из Попасной приходил в половине десятого, а в десять уже прибывал питерский скорый, но так как у нас имелись билеты на руках, волноваться причин не было.

В поезде мы познакомились поближе. Грицай работал поверхностным слесарем на шахте, хорошим заработком похвастаться не мог. К тому же шахту в это время прилично лихорадило, и вместо зарплаты народ получал мизерные подачки, нерегулярностью своей не просто удивляя, но потрясая.

Что подвигло Грицая на такой необдуманный поступок, можно было только догадываться; но сам я находился в еще более неопределенном положении, поэтому мне было все равно, куда и с кем ехать. Вдобавок давнее желание снова вернуться в Питер, где однажды — лет эдак пятнадцать назад — старшеклассником я был по турпутевке, подсознательно, наверное, тоже подталкивало.

Как бы там ни было, мы с Грицаем мчались сквозь границы и кордоны навстречу неизвестности.

Питер встретил нас тихим промозглым вечером, лениво снующей вдоль перрона толпой и несчетным количеством старушек у входа в здание вокзала с табличками «Сдам комнату», «Ночлег», «Квартира».

Ради праздного любопытства я поинтересовался ценами. Минимум пять «баксов».

— Хай мэнэ ранять, — тут же вырвалось из толстых отвисших Генкиных губ.

— А ты что предлагаешь? — спросил я.

— Переночуем на вокзале.

— Сегодня, — сказал я. — А завтра, если за день не найдем работу, опять на вокзале?

— А что: вещи сдадим в камеру хранения, а с утра поедем искать работу.

— И опять на вокзал, опять в камеру хранения… Не разоришься ли каждый раз вынимать и обратно сдавать вещи? Не лучше ли снять на день-два комнату и спокойно осмотреться?

Грицай надул губы. Этого еще не хватало. Как оказалось, денег у него было на день-два под завязку. Он ехал в полной уверенности, что ему повезет в первый же день. Я был более предусмотрителен и всегда брал с собой про запас: на первое время и — как табу — на обратный билет.

— Ладно, — сказал я. — У меня есть немного с собой, остановимся на квартире, а с первой получки отдашь.

Деваться Генке было некуда. Я подошел к одной из старушек и договорился, что та приютит нас дня на три по минимальной цене.

— Но только на три, — старушка взглянула на меня строго. — В субботу возвращается мой сын, я сдаю вам его комнату.

Сладились. Нас это устраивало: три дня решали многое (Я почему-то тоже ощутил уверенность, что мы обязательно отыщем здесь что-нибудь).

Мы с Грицаем двигались за старушкой как сомнамбулы, молча. Метро, троллейбус, потом пешком через какой-то глухой сквер. Старушка только бросала изредка короткие: «сюда», «тройка», «нужно переходить», и мы покорно шли «сюда», ждали «тройку», переходили.

Быстро стемнело, но мне не было удивительно — в Питере и лето бывает непредсказуемым. Когда мы школьниками в августе месяце приехали в северную Пальмиру, сильно замерзли — уезжали, у нас на Донбассе палило под тридцать, само собой разумеется, никто теплых вещей с собой не прихватил. Сидели, как помнилось, на одной из остановок, как съежившиеся воробьи: плечо к плечу, спина к спине, а престарелый ленинградец спрашивал, откуда мы такие беспечные.