Книга Он, она и любовь, страница 4 – Валерия Уфимцева

Алекс

И вот, я лечу домой! В памяти всплывает тот телефонный звонок. Адвокат моего деда, как то разыскал меня и сообщил, что Егор Константинович, в тяжёлом состоянии, находится в клинике, и мне, необходимо вернуться, чтобы встать во главе его компании. Конечно, я хотел вернуться, но встречаться с кем-то из родственников, не предполагал, а особенно, с дедом. На вопрос: «Почему дядя не возьмёт эти обязанности на себя?», я получил очень тяжёлое известие. Оказалось, что Семён Егорович и моя мать, погибли в аварии, два года назад. Кроме меня и отца, у деда больше нет родственником. Наверно, предположив, что отец не захочет вернуться, завещание написано на моё имя. Сердце больно защемило. Я вдруг понял, что все эти годы, тосковал по матери, но запрещал себе думать об этом, назначив её главной причиной, нашего с папой, отъезда. Дурацкая гордость, видимо, доставшаяся мне по мужской линии, не давала возможности общаться с родным человеком, все эти годы. Она звонила, но ответа не получала. Гордый, своей солидарностью с отцом, попросил его сменить номер и обрубить концы.

Теперь же, я ненавидел деда, за то, что он, не пожелал сообщить, о смерти матери и не дал проститься с ней.

Отцу, не очень понравилось, что я уезжаю. Он пытался отговорить меня, но я убедил его, что должен, раз уж пообещал.

В воспоминаниях, не заметил, как пролетело время, и моя недавняя подружка, объявила, что самолёт идёт на посадку, напоминая пристегнуть ремни.

В зале ожидания, меня встретил мужчина, представившийся Фишманом Генрихом Яновичем.

— Я, адвокат вашего деда, — сообщил он. — Егор Константинович просил немедленно привезти Вас к нему. Два дня назад он пришёл в сознание.

Я согласился, усаживаясь в новенький «Мерседес». Столица, сразила меня своей красотой! За пятнадцать лет, она изменилась до неузнаваемости! Ухоженные улицы, чистота, новые, отвечающие духу времени, здания «Москва-Сити»! Столица, в сотни раз, превосходила, по своему великолепию, тот же Нью-Йорк, или Лос-Анджелес. Москва не уступала в своём величии, ни Лондону, ни Парижу, а даже, по моему мнению, доминировала, во всех смыслах этого слова.

Мы подъехали к воротам огромного больничного комплекса. Генрих Янович показал пропуск, и наш автомобиль пропустили на территорию клиники. Дед находился в отдельной палате. Когда мы вошли, он лежал под капельницей, с закрытыми глазами. Следом за нами, в палату вплыла симпатичная мед. сестричка и убрала её. Дед открыл глаза и, долго, внимательно рассматривал меня.

— У тебя, глаза твоей матери, Саша, — скрипучим голосом, с трудом, произнёс дед. — Но порода, в тебе, чувствуется наша — Прохоровская! — чуть бодрее произнёс он.

Я молчал, всматриваясь в чужое, но в то же время, родное лицо. Егор Константинович сильно изменился. Некогда чёрные, как смоль, волосы, теперь, в беспорядке, лежали на голове, серой массой. Глаза потускнели, не было уже в них того блеска, а читалась только боль. Лицо, землистого цвета, вытянулось и похудело. В нём, едва ли, можно было узнать того властного и деспотичного человека, облик которого отпечатался в моём мозгу. Сейчас, он напоминал угасающую свечу, которая, вот-вот, потухнет.

— Я рад, что ты приехал, — прохрипел дед. — Присядь…

Егор Константинович похлопал по краю кровати. Я выполнил просьбу.