Книга Ещё не люди, страница 2 – Михаил Булыух, Михаил Тут

От этой мысли я перестал сосать и уставился на самку. Та истолковала паузу по-своему, притянула меня ближе и снова сунула сосок в рот. Пришлось продолжить.

Пока я ел, попытался вспомнить себя. Мужчина — точно. Не мальчик и не старик, хотя возраст определить не получалось. Я знал, что такое автомобиль, интернет, микроволновка, ипотека, антибиотики, самолеты, атомная электростанция и банковская карта. Без усилий вспоминались государства, войны, фильмы, школьные предметы, устройство человеческого тела и даже совершенно бесполезные сведения вроде того, что у осьминога три сердца.

Я был человеком из двадцать первого века, а вот имя исчезло. Попробовал мысленно обратиться к себе так, как обращался бы кто-то знакомый, и наткнулся на пустоту. Фамилия не вспоминалась тоже. Ни лица родителей, ни женщины, с которой, возможно, жил, ни друзей, ни собственной квартиры. Я понимал значение каждого из этих понятий и почти чувствовал, что за ними должно находиться что-то личное, важное, но память всякий раз упиралась в гладкую стену.

Хуже всего обстояло с последними мгновениями прошлой жизни. Там определенно что-то произошло. Всплывал яркий свет, потом резкий испуг и ощущение движения, но стоило попытаться рассмотреть картину подробнее, как она распадалась.

Я раздраженно засопел, а самка решила, что мне холодно, и прикрыла сверху рукой. Так мы и познакомились: я — взрослый мужчина без имени, родившийся неизвестно зачем второй раз, она — моя новая мать и, судя по всему, обезьяна.

2.

Первые месяцы оказались тяжелым ударом по человеческому самолюбию, которое, как выяснилось, пережило и смерть, и потерю памяти, и даже рождение в волосатом теле. Я мог сколько угодно считать себя разумным существом из цивилизованного мира, однако решения относительно моей жизни принимала Мать. Если она собиралась перейти на другое дерево, я отправлялся вместе с ней. Если ей хотелось остановиться и вычесывать мне шерсть, все мои планы автоматически отменялись. Когда я пачкался, она приводила меня в порядок способом, о котором приличный человек предпочел бы никогда не рассказывать.

Сначала я пытался сопротивляться. Потом обнаружил, что альтернатива материнской гигиене гораздо хуже, и перестал бороться с неизбежным.

Зато появилось время наблюдать. Группа, в которой мне довелось родиться, насчитывала несколько десятков особей. Точно пересчитать их долго не удавалось: кто-то постоянно уходил, появлялся снова, исчезал в кронах или держался поодаль. Я довольно быстро понял, что окружающие гораздо сложнее трех классических желаний «пожрать, поспать и спариться», которыми сначала мысленно наградил их из человеческого высокомерия. Они дружили, ссорились, помнили обиды, поддерживали родственников, опасались сильных и временами весьма ловко обманывали друг друга.

Но разница все равно была огромной. Я мог лежать на животе у Матери и полчаса разбирать вопрос, действительно ли умер или оказался в какой-то чудовищно сложной симуляции, а сидевший рядом крупный самец за то же время успевал отнять плод у подростка, съесть его, подраться с другим самцом, помириться посредством взаимного вычесывания, заметить самку и немедленно переключить все внимание на нее. Будущее беспокоило их преимущественно тогда, когда становилось настоящим.