Книга Чужое лицо, страница 143 – Михаил Тут

Я слушал и мотал на ус.

Усов у меня, правда, для этого не хватало. Но выражение хорошее.

Вот он, другой уровень войны.

Не там, где ты орёшь, машешь железом и стараешься не получить стрелу в лицо. Это я уже видел. Это было понятно, неприятно и честно.

А здесь война состояла из мыла, клопов, хромой кобылы, треснувших копий, тяжёлых щитов, гнилых ремней, сменной соломы, новых людей, которых ещё надо найти, накормить, вооружить, научить не убивать соседей по строю и не умирать от первого испуга.

Очень романтично.

Певцы об этом почему-то молчат. Никто не поёт: “Ой вы, щиты тяжёлые, ремешки гнилые”. А зря. Без ремешка щит превращается в доску. Без доски человек превращается в мясо. Вот тебе и вся высокая поэзия.

— Нечай, — сказал Берест.

Я поднял взгляд.

— У тебя?

У меня.

Вот оно. Новая должность. Раньше можно было сидеть и думать, что всё это разговоры старших людей. Теперь спрашивали меня.

Я хотел сказать: “у меня всё хорошо”. Прекрасная фраза. Её обычно говорят перед тем, как всё становится плохо.

— Люди притёрлись не все, — сказал я. — Новые смотрят, где можно не слушать. Рябой держит край, Вьюн воровать у своих пока не пробует, но я бы не называл это победой. Гридя в центре стоит крепко. Малого первым ставить нельзя. Ещё пару дней гонять щиты и смену мест.

— Это люди, — сказал Берест.

— Мои, — ответил я.

Он кивнул.

Правильно ответил, значит.

— Не твоё?

Я подумал.

— Щит один заменить. У Малого. Старый край ведёт, он им сам себе обзор закрывает. Ещё ножей коротких два. В тесноте пригодятся. И ремней. Ремни всем нужны.

— Ремни понял.

Сивак поднял кружку.

— Видишь, новенький уже понял главное. Война держится на ремнях.

— На ремнях и мате, — сказал Кривец.

— Мат свой, ремни общие, — сказал Берест. — Ремни закуплю.

Кружки снова пошли по столу.

Вот теперь пьянка стала больше похожа на пьянку. Доклады кончились, люди расслабились, мясо начали есть по-настоящему, мёд пошёл веселее. Но что-то уже изменилось. Я увидел этих людей не просто как шесть чужих десятников за столом. Сивак — тяжёлый, грубый, но своих держит как бревно в стене. Кривец — тихий глаз, который замечает ремень раньше смерти. Рысь — клопы, яд в голосе и мысли, которые лучше не оставлять в темноте. Мокша — молчун, считающий людей не хуже Береста.

Плохая компания.

То есть подходящая.

Сивак хлопнул меня по плечу так, что мёд в кружке дрогнул.

— Ну что, Нечай. Допрыгался.

— Не прыгал.

— Значит, донесли.

— Тоже не просил.

— А кто ж спрашивает? Должность — она как понос. Пришла — держи.

За столом хмыкнули.

Вьюн бы оценил. Жаль, его не пустили. Хотя нет, не жаль. Вьюн на офицерской пьянке был бы катастрофой с пальцами.

Рысь покрутил кружку.

— Удачный он, — сказал Сивак. — У Косаря люди целые были, теперь у него.

— Удачный, — повторил Рысь.

Слово легло на стол нехорошо.

Берест посмотрел на него.

— Говори, раз начал.

Рысь усмехнулся.

— А что говорить? Все и так видят. У Косаря десяток живой был. У Нечая теперь живой. А у нас после каждой вылазки дырки. Может, он не своих бережёт, а чужую долю к себе тянет?

Сивак заржал первым.

Остальные подхватили.

Не все сразу.

И вот это “не сразу” мне очень не понравилось.

— Ты ещё скажи, он по ночам у наших щитов счастье выскребает, — сказал Сивак. — Ножиком. Как сало с доски.