Книга Чужое лицо, страница 133 – Михаил Тут

— Пальцы или земля?

— Оба.

— Щедро.

Мы встали.

Не стеной, как это любят изображать на красивых картинках, где люди с щитами превращаются в забор. Живой ряд не забор. Если встать слишком плотно, сам себе мешаешь. Если слишком широко — между вами пролезут и порежут. Держать надо так, чтобы сосед мог прикрыть, но не мешал ударить.

Косарь это знал. Рябой знал. Я учился.

Гридя стоял в центре с щитом и коротким копьём. Ломоть рядом с ним. Малой чуть сзади, потому что Малой в первом ряду быстро становился большой проблемой. Вьюн ниже, сбоку, с ножом и коротким щитком. Его задача — не геройствовать, а резать тех, кто полезет под щит, схватит ремень, упадёт у ног или решит, что внизу безопаснее.

Очень грязная работа.

Вьюну подходила.

Сначала всё пошло нормально.

Десятки Береста вошли во дворы, не ломая порядок. Падальщики завопили, побросали мешки, часть бросилась к лесу, часть — к связанным, чтобы прикрыться людьми. Один попытался зарубить старика у колодца, но получил стрелу от городского лучника в грудь и сел, удивлённый чужой невежливостью.

Рядом с овином появился волхв.

Сухой мужик в серой шкуре. Не княжич, не большой человек. Но вокруг него сразу стало больше внимания, чем он заслуживал с виду. На груди у него висела круглая железная бляха на ремне. Тёмная, будто её долго держали в дыму, потом в крови, потом снова в дыму, чтобы не так воняла.

На бляхе были резы.

Я не смог их прочитать. И не хотел.

Волхв не стоял столбом. Он работал. Очень бодро работал, как опытный обманщик на рынке.

Поймал одного из местных за затылок, мазнул ему лоб чёрной сажей, смешанной с кровью, сунул под нос амулет, что-то быстро пробормотал. Тот сначала трясся, потом вдруг оскалился, заорал и побежал к проходу. Ещё двоим волхв провёл пальцами по щекам, плюнул им под ноги, поднял бляху и крикнул так, чтобы слышали все:

— Морана закрыла! Их знаки слепы! Их мёртвые пусты! Кто падёт — встанет за нами!

Очень полезный набор слов.

Особенно для людей, которые пять минут назад думали, не бросить ли мешок и не спасать ли собственную задницу. Дай трусу объяснение, почему сегодня он не трус, — и он на десять ударов сердца станет храбрецом. Иногда десяти ударов хватает, чтобы убить нормального человека.

Я узнал этот приём сразу.

Не магию. Театр.

Сажа, кровь, громкий голос, чужое имя, обещание, что смерть теперь работает на тебя. Старый, как человеческая глупость, способ сделать из толпы стадо, бегущее в нужную сторону.

Проблема была в другом.

Метка под рубахой не заболела.

Не потянулась к смерти. Не кольнула. Не стала тяжелее.

Она затихла.

Вот это было хуже.

Обычно рядом со смертью знак хоть как-то отзывался. Давил, жёг, обещал, требовал. А тут внутри стало тихо. Не спокойно — нет. Спокойствие живое. Это была глухота. Как будто в груди лежал не знак меры, а холодная монета.

Я краем глаза посмотрел на Лешего.

Он стоял у плетня, открыв рот.

Впервые за долгое время не кривлялся.

Потом попятился.

Ещё шаг.

Ещё.

И сел за старый пень у края сада. Именно сел. Не стал тенью, не прыгнул в кусты, не прошептал лесу какую-нибудь мерзость. Сел, обхватил голову руками и заскулил сквозь зубы.

Очень вдохновляющее зрелище.

Особенно когда впереди морановичи, справа местные с топорами, а сзади люди почему-то думают, что рядом с тобой безопаснее.