Книга Разрушение Формы, страница 49 – Ярослав Кирилишен

— Мальчика охраняет Орден, ведёт Культ и не видишь ты, — констатировал он. — Значит, все существующие инструменты слепы, включая тебя. Для охоты на невидимого нужен наблюдатель другого типа.

Тишина за спиной сделалась очень плотной. Если бы Скарпа был человеком воображения, то он бы описал эту эмоцию, как улыбку. Но он был человеком учёта, поэтому просто отметил, что возражений не поступило.

Есть на свете один такой прибор, думал он, закрывая ежедневник. Единственный в своём роде. Откалиброванный так жестоко, как не калибруют ничего. Он видит чужую боль всегда. Да, мальчика не может увидеть даже сама Форма, но у мальчика есть страхи, есть мать со сломанной психикой, есть отец с многолетней виной, и всё это болит. А то, что болит, то прекрасно видимо для него. Прибор находился в тысяче четырёхстах километрах к северо-западу и восемь месяцев значился в его ежедневнике под одной буквой «С» без имени.

Скарпа снял трубку внутренней линии. Гараж ответил на втором гудке.

— Машину к шести утра, — распорядился казначей. — Дальнюю, без сопровождения. Маршрут: Франция, Лион.

Он положил трубку, убрал ежедневник в ящик, запер на ключ. Постоял у окна, глядя во тьму внутреннего двора, где шесть веков подряд ночевали одни и те же тени.

— София, — произнёс он вслух — впервые за восемь месяцев, пробуя имя, как пробуют цифру перед тем, как внести её в ведомость.

Часы за спиной пошли снова.

* * *

В маленьком городе на Роне, где её знали как мадам Одиль Верне, бывшая Софи Лоран мыла полы в хосписе Святой Марты на «лучшей» работе в её жизни. Она пришла сюда через месяц после того, как цена от Формы вступила в силу. Пришла сама, просто с улицы, и попросилась волонтёром на самую грязную работу. Полы, судна, ночные дежурства. Сестра-хозяйка вначале посмотрела с сомнением на ухоженную женщину с руками пианистки, но людей не хватало, и ей было наплевать на причины, от которых люди бегут.

Никто в маленьком городке не знал почему, но всё объяснялось просто. Здесь, в этих стенах, её проклятие впервые совпало с местом. Снаружи, в мире, чужая боль лезла в неё отовсюду. Лезла из кассирши с её угасающей матерью, из школьника с его ужасом перед отцовским ремнём, из каждого встречного, всегда, без пауз и без права отвернуться. Мир плескался океаном боли, а она плавала в нем существом без век. Но в хосписе боль хотя бы не притворялась. Здесь ей можно смотреть в лицо и что-то делать руками. Поправить подушку, подержать стакан, посидеть рядом. Сестра Мадлен говорила, что у мадам Верне дар, и она всегда заходит в палату за минуту до того, как человеку станет страшно и успокаивает пациента. Софи не спорила.

За восемь месяцев она выучила боль этого города наизусть, как утреннее, вечернее или воскресное расписание со своими часами пик и своими тихие полосами.

Поэтому она услышала её сразу.

Это случилось в пятницу, под вечер, когда она домывала коридор второго этажа. Эта приехала издалека. Она встала где-то в центре, у площади, и не двигалась и не совпадала ни с чем из её страшной коллекции. Она не «кричала», как свежее горе, и не ныла, как старые обиды. Она казалась сухой, ровной и спрессованной давлением извне. Боль, запертая так давно, что почти перестала быть болью и стала способом существования. Как скелет. Софи на мгновение замерла со шваброй в руках, прижав ладонь к грудине, и простояла так, пока сестра Мадлен не окликнула её по чужому имени, которое она уже привыкла считать своим.