Книга Форма сохранена, страница 29 – Ярослав Кирилишен

Он сделал глоток воды и продолжил:

— И знаете, что нас всегда интересовало больше всего? Не сами трагедии. А моменты, когда людям дают выбор. И они каждый раз выбирают продлить свою муку вместо того, чтобы оборвать ее.

Антон почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Это было слишком похоже на то, что он прочел у Евы и Исаака.

— Вы хотите сказать, — медленно произнес он, — что история моей семьи… была у вас в досье?

— Частично, — честно признался Лоренце. — Мы не знаем всей линии. Документы терялись, города горели, семьи меняли фамилии. Но несколько ключевых точек мы зафиксировали. Париж, середина XIX века. Варшава, сорок пятый. Некоторые исповеди, в которых звучала фраза «форма желает крови».

Он посмотрел прямо Антону в глаза.

— FORMA VULT SANGUINEM. Вы видели это сегодня, верно?

Щека у Антона дернулась.

— Видел, — коротко ответил он.

— Мы тоже, — Лоран аккуратно вытащил из внутреннего кармана сложенный лист и развернул. — Это копия записи из исповеди человека, жившего за полтора века до Исаака. Священник, ее писавший, не понимал латыни так, как понимал тот, кто говорил. Но он честно передал: «Голос сказал: „FORMA VULT SANGUINEM“».

Антон всмотрелся в копию. Почерк был другой, не тот аккуратный шрифт, что на обрывке из архива, но слова — те же. От этого стало только хуже.

— И вы… двести лет собирали подобные штуки и ничего не предприняли? — спросил он. — Просто наблюдали?

Лоренце выдохнул.

— Мы — не тайная полиция Бога, доктор Леванов. И не охотники за чудовищами. Хотя некоторым так хотелось бы про нас думать.

Он чуть улыбнулся уголком губ.

— У нас есть внутренняя комиссия. Неофициальная. Мы называем ее комиссией по духовным цепям. Мы изучаем случаи, когда выбор, вина и последствия тянутся через поколения, как выстрел, рикошетящий по векам. Мы можем собирать информацию, иногда — подсказывать людям. Но мы не имеем права решать за них.

Он сделал паузу и добавил:

— Случай вашей семьи — один из самых длинных, которые мы знаем.

Антон сжал зубы.

— Вы говорите «случай», как врач говорит «клинический эпизод». Только здесь вместо диагнозов — чужие смерти.

— В каких-то смыслах, — спокойно согласился Лоренце. — Но есть отличия. — Он чуть наклонился вперед. — У болезни нет воли. У Формы есть. Это мы поняли не сразу.

Эта фраза отозвалась тем, что Антон уже сам записал в блокноте. Неприятное совпадение.

— И вы думаете, что эта… Форма связана с моей семьей? — спросил он.

— Я думаю, — тихо ответил Лоренце, — что ваша семья — одна из тех, кто когда-то заключил с ней соглашение. Возможно, не понимая, с чем имеет дело. Возможно, в отчаянии, — он наклонился еще ближе. — И еще я думаю, что каждые несколько поколений появляется тот, кто стоит перед выбором: продлить это соглашение или оборвать. Исаак выбрал продлить. Ева — тоже. Вы… еще нет.

Слова нависли, тяжёлые, как воздух в Кайенне.

— Допустим, я поверю, что вы не сумасшедший, — медленно протянул Антон. — Что вы не сектант и не конспиролог. Допустим, я признаю, что-то, что со мной происходит, выходит за пределы того, что я привык называть психикой, — он провел рукой по лицу. — Что дальше? Вы ожидаете, что я приму обет, откажусь от всего и буду молиться, пока меня не отпустит?

Лоренце покачал головой.

— Если бы всё решалось молитвой, в нашем ордене было бы меньше седых, — он на секунду улыбнулся. — Нет. Мы ожидаем, что вы продолжите делать то, что умеете лучше всего: расследовать. Просто объектом расследования станет не клиент из Милана и не род из Ганновера, а ваша собственная линия. И вам нужно идти дальше назад.