Книга Прости, если сможешь, страница 119 – Юлия Гойгель

Я выбросил Алису из своей жизни не потому, что не хотел делить её с Андреем. Я не хотел делить себя с ней! Не хотел, как мама, отдать всего себя другому человеку, а в ответ получить предательство.

Легче было окружить заботой и вниманием Киру, говоря себе, что я оказался гораздо умнее всех.

Только сейчас я понял, что, пытаясь уйти от предательства — предал себя сам. И женщину, которую любил, и которая любила меня.

Очнувшись от дремоты, посмотрел на часы. Ровно пять утра. Пальцы Алисы, лежащие возле моей руки, слабо пошевелились. Не привычно дрогнули, а именно пошевелились. Она просыпалась.

Осторожно сжав её тонкие пальчики, коснулся губами любимого ушка. Покаялся:

— Аля, милая моя. Я никогда тебя не брошу. Я был настоящим глупцом! Прости меня, если сможешь… Прости за то, что я был таким дураком.

Она медленно открыла глаза, словно всплывая из глубины.

— Яр?

— Улыбнись мне, пожалуйста. Ты никогда со мной не улыбалась.

Она слабо улыбнулась. Но улыбнулась. Её улыбка была важнее тысячи слов.

— Яр, так темно… Это потому что я ничего не вижу?

— Потому что пять часов утра, — щёлкнул висящим на стене ночником, ставя его на минимальное освещение. — Сейчас лучше?

— Лучше, — снова улыбнулась она. — Свет в конце туннеля… Какие глупости лезут в голову. Да, Яр?

— Не глупости. Аля, ты — мой свет в конце туннеля, — Прижался своей небритой щекой к её нежному лицу. — Я очень тебя люблю, Алиса. Давно люблю.

— Так трудно было признаться, Яр?

— Тебе нетрудно. Трудно было признаться себе, — прилег возле неё, чтобы обнять руками. — Ты простишь меня, Аля? Или тоже придется ждать десять лет?

— Давно простила. Не я — любовь, — она чуть повернула голову, удобно устраивая на моём плече. — Ещё себя осталось простить. За Андрея.

Три недели в Германии превратились для меня в странное состояние между адом и раем. Адом из-за того, что я не мог спать в одной кровати с Алисой, не мог постоянно её видеть. Просыпался в пустом гостиничном номере и первым делом смотрел на часы, чтобы знать, сколько времени осталось до того момента, когда я смогу её увидеть. Раем — потому что я видел, как она оживает. Как возвращается ко мне. Как в её глазах снова появляется свет.

Я жил в гостинице в пятнадцати минутах ходьбы от клиники. Каждое утро, ровно в восемь, я выходил из отеля и шёл к ней. Иногда я покупал по дороге цветы, иногда заходил в ближайшую пекарню и брал её любимые круассаны, чтобы она знала, что я думаю о ней.

В клинике проводил целый день. От открытия и до закрытия. Сидел в кресле рядом с её кроватью и смотрел, как врачи делают своё дело. Микротоковая терапия, капельницы, специальные упражнения для глаз. Её лечащий врач, профессор Штайнер, каждый день рассказывал мне о прогрессе.

— Ваша невеста показывает отличные результаты, — говорил он на ломаном английском. — Отек уменьшается. Зрительный нерв начинает восстанавливаться.

Все называли Алису моей невестой. Потому что, по сути, так и было. Она была моей. Всегда была. И я не хотел, чтобы кто-то думал иначе.

Первая неделя была самой тяжёлой. Алиса почти не разговаривала. Она лежала, смотрела в потолок и улыбалась, когда я смотрел на неё. Но улыбка была слабой, почти призрачной. Она была где-то далеко. Я чувствовал, и от этого было страшно.