Книга Прости, если сможешь, страница 107 – Юлия Гойгель

Воскресенье. Можно было бы ещё поспать.

Но Градов будит меня поцелуями. Мы снова занимаемся любовью, затем идём умываться в ванную. Неудобно каждый день ходить через коридор в нашу бывшую с Андреем спальню, чтобы посетить ванную комнату, но оставаться в ней с братом мужа я не могу.

Сам Ярослав тоже не настаивает.

Следующая неделя похожа на предыдущую. Ярослав возвращается обедать домой и занимается мной. А ещё через неделю мне назначают контрольное обследование в больнице.

Хотя я не прошу Яра сопровождать меня, надеясь, что мне поможет наш водитель, брат мужа посвящает мне весь день.

После обследования нас просят подождать около часа, пока будут готовы результаты. Градов решает посидеть в ближайшем хорошем кафе, заодно и пообедать.

Но я смотрю на свои подрагивающие руки и отказываюсь. Яр не настаивает. Находим компромисс. Идём в больничное кафе. Гастрономических изысков там нет, зато на нас никто не обращает внимания. В ожидании результатов обследования я волнуюсь сильнее обычного, и это заметно сказывается на моем самочувствии.

— Все будет хорошо, — успокаивает меня Градов. — Что бы нам ни сказали, ты должна понимать, что это не приговор. Это всего лишь очередная ступень, от которой нам нужно оттолкнуться, чтобы идти дальше.

Мужчина берет вилку и помогает мне справиться с содержимым тарелки. Затем придерживает чашку, чтобы я выпила чай. Хочется чего-нибудь горячего.

Яр собирается поговорить с врачом наедине, но я упрямлюсь. Мне не нужна его приглаженная версия моего здоровья. Несколько секунд мы боремся взглядами, после чего мужчина помогает мне сесть в глубокое кресло в кабинете врача.

Но сам не садится, а становится за моей спиной, легко поглаживая мои плечи.

Врач начинает с самого главного.

Он сообщает, что мое состояние не ухудшилось, даже есть кое-какие улучшения. Услышав эти слова, я позволяю себе на минутку выдохнуть. Но врач продолжает разговор, и мне вновь становится страшно.

Значительная часть сохранившегося отека все ещё давит на зрительный нерв. Я смотрю, как ухоженные руки врача уверенно держат мою медицинскую карту. Он улыбается мне отточенной за годы ободряющей улыбкой.

К сожалению, если подобное состояние будет продолжаться, то может пойти атрофия нерва. Это вызовет полную слепоту. Более того, слепота необратимая, и лечения не существует.

Страшный смысл его слов нельзя ничем скрасить или подсластить. Мир вокруг меня начинает меркнуть. Не в прямом смысле, конечно. Я всё ещё вижу его кабинет, его стол, папки с бумагами, лежащие на нем, солнечный свет, пробивающийся сквозь жалюзи. Но внутри меня что-то обрывается. Словно кто-то перерезал невидимую нить, которая держала меня на плаву.

Произнесенные врачом слова эхом проходят через мой повреждённый мозг.

Слепота. Необратимая. Лечения не существует.

Точных прогнозов по времени доктор не даёт. Но говорит, что времени не так уж и много. Счёт идёт не на годы, а на месяцы. Нужно активнее вести переговоры с другими клиниками.

— Полная слепота, — зачем-то повторяю я в напряжённой зависнувшей тишине. — Вы хотите сказать, что я могу навсегда ослепнуть? Каждый день имеет значение.

Врач кивает. Не подтверждает вслух, но от этого мне не легче.

Каждый день. Каждый час. Каждая минута, которую я провожу, глядя на мир, может быть последней.