Книга Виктория - значит Победа. Серебряной горы хозяйка, страница 38 – Салма Кальк

— Почему? — Нет, я не понимаю и не верю.

— Вижу, не верите. Лучше поверьте. Просто поверьте и выполняйте это предписание. Если, конечно, вам дорог этот дом и все те люди, которые населяют его.

Я смотрела на графа — и в самом деле не верила.

А он отлично это понял каким-то неведомым мне образом.

— Сядьте-ка поудобнее, госпожа де ла Шуэтт, — велел он мне. — Закройте глаза и положите руки на колени. Вы ещё и не слишком здоровы пока, что нехорошо, но выбора у нас с вами особого и нет.

Я послушалась — села удобно, расправила плечи, выдохнула, закрыла глаза.

— Прислушайтесь к себе. Ваша сила — она внутри вас, и было бы неплохо, если бы вы её там нашли и вызволили. Найдите это место, постарайтесь.

Откровенно говоря, мне было непонятно. Господин Валеран ничего внутри себя не искал, но от ладоней его исходило белое свечение или хотя бы искры. Служанка Берта тоже не искала ничего, просто вела ладонью — и складки разглаживались, а грязные пятна исчезали всё равно что сами собой. Я представляла, как веду ладонью вдоль складки на юбке, кажется, пальцы мои зашевелились. Погладили сукно юбки — хорошее сукно, вышитое.

— Чем вы любите заниматься больше всего, госпожа де ла Шуэтт? — Голос графа звучал негромко.

Я задумалась. Понятия не имею, чем любила заниматься Викторьенн. Если верить Терезе — мечтать. И немного читать, но в монастыре особо не почитаешь, и в доме господина Гаспара тоже не так много книг.

Я же сама более всего любила быть среди людей и при помощи людей решать разные вопросы. Договориться. Уговорить. Убедить. И — поговорить с болезненной откровенностью, о таком, о чём говорят редко, но метко. И иногда — поговорить на камеру или на публику.

Почему-то воспоминание сжало сердце. Наша студия, лампы светят, кресло, в котором я вела свою программу, столик между мной и гостем, логотип канала за моей спиной. «Вас приветствует Виктория Мирошникова»… и я никогда больше этого не скажу. Самое большое, что я здесь смогу, — это командовать неким наследством, которое ещё как-то нужно обезопасить от конкурентов.

Стало трудно дышать, я попыталась вдохнуть полной грудью, раскрыв рот, но как будто мне что-то мешало. Легло на грудь и лицо, и давило, давило… нет уж, я не собираюсь умирать ещё раз, ни как Вика Мирошникова, ни как Викторьенн де ла Шуэтт.

И стоило мне только это понять, как давление тут же исчезло. Необыкновенная лёгкость переполняла меня, кажется — я сейчас подпрыгну и взлечу.

Я открыла глаза… и вскочила со стула. Граф так и сидел напротив меня, но мне показалось — что-то звериное было в его облике, пока я сидела с закрытыми глазами. Снова звериные уши? Шерсть на загривке? Кончик рыжего лисьего хвоста, торчащий из-под одежды?

— Как вы себя чувствуете, госпожа де ла Шуэтт? — спросил он. — Или… может быть, к вам нужно обращаться иначе?

— Вы о чём? — я тут же насторожилась и ощетинилась.

— Кого я вижу перед собой? Ваши мысли были весьма громкими, и… я не понял оттуда ни слова, ни образа. Это что-то чуждое, чего нет в мире, но… может быть за его пределами.

— Вы видите… меня.

— Исчерпывающе, — кивает он. — И кто же вы? Что стряслось с госпожой де ла Шуэтт?

Я подвисаю — говорить или нет? Может ли он быть союзником, или же, наоборот, воспользуется полученным знанием, чтобы уничтожить меня и отобрать имущество? И если я могла уловить какие-то обрывки мыслей и мотивов у людей в доме, особенно у баронессы и её сына, они думали очень громко и злобно, и примерно одинаково всегда, то граф Ренар представлялся мне глухо закрытым, я не видела в нём и о нём ничего, ничегошеньки.