Книга Дотла 2. Красная королева, страница 61 – Анна Эйч

Наконец, когда мои рыдания затихают до прерывистых вздохов, он откашливается, словно собирается с духом перед прыжком в бездну.

— Виола, Бог здесь ни при чём… – хрипло произносит он. – И то, что я тебе сейчас расскажу, может стоить мне жизни, но ты стала мне как дочь, и я не могу видеть тебя такой…

Я медленно отклеиваюсь от ограждения и замираю, готовая услышать нечто, что наверняка окончательно разрушит меня.

— Пока Милош был обычным курьером или координатором, его семье ничего не угрожало, но когда речь идёт о том, чтобы контролировать всё южное побережье, ставки значительно повышаются.

— О чём ты говоришь? – непонимающе вглядываюсь я в лицо своего телохранителя.

— Все, кто приближен к твоему отцу – или кровные родственники, или сироты, без родителей и друзей. Одним словом, одинокие волки без всякой привязанности.

Я всё ещё не понимаю к чему он клонит.

— Это не случайность, Виола! Твой отец один из самых влиятельных людей юга, его люди должны быть неуязвимы, как и он сам. Близкие – это уязвимость, а Стелла…

— Слабость Милоша… – задыхаясь, произношу я, и истина обрушивается лавиной, погребая под собой остатки моей прежней жизни. – Авария была не случайна.

Владимир кивает, и мне кажется он понимает мою боль, как никто другой. В жёстких, всегда контролируемых чертах его лица проступает тень старой раны, в уголках глаз залегли морщинки, говорящие о потери. Эта история явно задевает его за живое, цепляет какие-то потаённые струны его души.

— О, нет! Он… Он убил кого-то из твоих близких? – я почти выкрикиваю вопрос в ужасе, слова вырываются из моего горла вместе с новой волной слёз.

Владимир сдавливает ограждение с такой силой, что белеют костяшки пальцев. Его руки – руки человека, привыкшего сражаться, – сейчас выдают его уязвимость. Замечаю скупую слезу в уголке глаза, которую он поспешно смахивает, стараясь оставаться беспристрастным. Но эта слеза – как трещина в плотине, за которой скрыт океан невыплаканного горя.

— Владимир? – тихо зову я, чувствуя, как моё сердце сжимается от страшного предчувствия.

— У меня есть дочь… – выдавливает он, и каждое слово даётся ему с трудом, будто он признаётся в чём-то запретном. – Примерно твоего возраста. Она растёт и думает, что я ублюдок, который бросил её ещё до рождения. И так должно оставаться, ради её безопасности.

— Ты просто исчез?

— Да, я намеренно разбил сердце женщине, которую любил больше жизни, чтобы обезопасить её и будущего ребенка. Я не имел права влюбляться, это было слишком опасно.

В этих простых словах – вся трагедия его существования, вся противоестественность мира, в котором мы живём.

— Мне очень жаль, – возвращаю я Владимиру его же слова и тянусь, чтобы обнять его.

Утопаю в тёплых медвежьих объятьях и позволяю себе разрыдаться в голос. Я оплакиваю Стеллу с её несбывшимися мечтами, оплакиваю любовь Владимира к семье, которую он никогда не сможет им показать, оплакиваю свою жизнь, которая потеряла всякий смысл для меня.

Если в мире, где мы оба застряли, привязанность становится смертным приговором, а любовь – непозволительной роскошью, то зачем, скажите, жить?

Стас.

Два месяца спустя. Кипр.

Я стою посреди безупречного свадебного великолепия, и хочу выцарапать себе глаза, чтобы не видеть этого до тошноты идеального праздника. Солнце заливает золотом безбрежную морскую гладь, играет в изумрудной листве оливковых деревьев, обрамляющих площадку для церемонии. Повсюду белоснежные цветы – пионы, гортензии, орхидеи. Они всем своим видом пытаются доказать нам, что это праздник чистоты и невинности. Ключевое здесь «пытаются».