Книга Арахнид, страница 138 – И. В. Офелия

Я рассмеялась, уткнувшись в его плечо.

— А если я хочу за облака?

— Найду способ.

— Даже если это невозможно?

— Думаю, мы уже показали друг другу достаточно невозможного. – Он поднял мою руку, медленно крутанул меня и грациозно наклонил назад. – У всего, что чего-то стоит, есть свое место.

— А где твое? – спросила я. – Твое место?

— Обвито вокруг безымянного пальца твоей левой руки.

Я закатила глаза. Он выпрямил меня, и вдалеке, из главных комнат, резко прозвенел колокольчик.

Мы стояли почти нос к носу. Каждый вздох было невозможно скрыть – морозный воздух выдавал, как часто или как редко мы дышим в присутствии друг друга. Я снова приподнялась на цыпочки, коснулась губами его щеки, затем уха.

— С Рождеством, мистер Форбс.

С этими словами я оставила его и вернулась в тепло праздника. Той ночью за ужином Сайлас к нам так и не присоединился.

Это единение должно было приносить радость. Быть среди своих, купаться в чужом внимании или хотя бы напиваться за чужой счет. Но для меня это была пытка. Мираж из прошлого, что дразнит запретными желаниями. Стоит протянуть руку – и видение рассыплется в прах.

Настоящая елка. Настоящие подарки под ней. Настоящие люди, которые, кажется, и вправду дороги друг другу. Все они – незнакомцы. Как незнакома мне и сама эта концепция.

Праздники никогда не были моим любимым временем, независимо от традиций. Для тех, кому повезло, – это пора радости. Для других – напоминание о том, чего нет, или о том, что Бог не удосужился им дать.

В приюте празднования были стерильными, безрадостными. Несколько столетий назад я только об этом и мечтал. И лишь сны тогда казались реальностью.

А теперь я здесь – непрошеный гость в очередном чужом доме, с чужой семьей.

И все же в моих руках – подарок, который я сжимал так крепко, что побелели костяшки. Подарок для меня. Этот факт удивлял больше, чем все остальное.

Я просидел в одиночестве какое-то время – не знаю, сколько именно. Эдит поднялась, чтобы вручить кому-то еще один подарок. И тут до меня дошло: меня вообще не должно было существовать в этом их рождественском обмене. Она сделала мне подарок по собственной инициативе.

Как же это жалко.

Ускользнуть с праздника оказалось нетрудно. Там царило такое оживление, что моего ухода никто бы и не заметил.

По сравнению с сиянием гостиной коридор – да и любая другая комната в этом здании – казался темным и холодным. Впрочем, этому могли способствовать и потертые полы, и обои, местами отклеившиеся и покрытые подозрительными пятнами, и тот факт, что чаще всего здесь горела лишь половина газовых ламп.

Раз уж Сайлас нашел, чем заняться, я был уверен, что смогу насладиться минутой покоя.

Его комната выглядела нежилой и заброшенной. Я не понимал, с какой стати ему полагается отдельная спальня, когда я вынужден ютиться на диване. Мне даже одеяла не предложили.

Угол с письменным столом был единственным доказательством того, что комната не совсем пустовала. На столе валялись бумаги и отчеты, которые я уже видел – черт, да я же помогал ему с подсчетами.

Я устало опустился в старое скрипучее кресло и взял маленькую фотографию, приколотую к одной из папок. Меня поражало, как мгновенно, по щелчку пальцев, такие деньжищи можно было спустить на призрачную идею женщины. Сайлас не скрывал ни своих амбиций, ни мотивов. Если он и прятал правду в речах, то дела выдавали его с головой.