Книга Цветок печали и любви, страница 11 – Дарья Симонова

Таксист из солнечного Кыргызстана тоже разомлел и завел сказочную песнь о своей причудливой жизни, о том, что он-де сирота, и воспитала его добрая няня, а работал он до недавнего времени в Эмиратах, в охранниках у шейха… Сколько лет прошло, а царские охранники на моем пути не переводятся, подумала я и соскользнула было внутрь себя, в размышления. Но не тут-то было, посланник шейха вкрадчиво потребовал, чтобы я в отместку рассказала о своей жизни, о том, есть ли у меня муж и дети. И ведь сколько существует вариантов вежливого уклончивого ответа… Но нет, меня почему-то несет на рифы! Хотя мы столько раз с Алешей тренировались на этот случай! Я сидела в слезах и объясняла ему, что не выхожу на улицу именно из-за этого окаянного вопроса! Именно потому, что меня страшит даже туманная его вероятность! Я читаю ее в пустых и страшных глазах жителей Деревни Фу, куда нас забросила невозможность платить столичным зажравшимся квартировладельцам. Да понимаю я, что им до меня никакого дела! Понимаю… но все равно боюсь!

Алеша с деловитостью человека, решающего вопросы, и с легкой ноткой «нам бы ваши проблемы» цитировал мне статью конституции, номера которой я не могу запомнить. Номер заслоняет часто упоминаемая в кинематографе американская пятая поправка. В общем, это все к тому, что по закону мы имеем право хранить молчание. Алешина терапия помогает: я представляю, как в житейском или светском разговоре я вдруг умолкаю, сославшись на конституционное право… и вот как, по-вашему, складывается разговор дальше? «Бабушка, а зачем тебе такие большие зубы?» – «Деточка, разреши-ка я воспользуюсь 51-й статьей Конституции…» – примерно в таком духе?

Алеше того и надо – смеха сквозь слезы. Он меня повернул в другое русло, он свою миссию выполнил, его совершенно не волнуют детали.

И вот наступил, так скажем, страховой случай, которого я так боюсь, и самое время воспользоваться пятой или какой там еще поправкой, но право остается невостребованным. Потому что для русского психотипа куда более священным является право не хранить, а нарушить молчание – и чтобы за это ничего не было! Право на безнаказанную и безответственную исповедь. И я рассказываю о Мите этому смешному и трогательному фантазеру, который ведь совершенно бескорыстно наплел мне баек о шейхе, – заплачу-то я ему по корпоративной таксе вне зависимости от талантов рассказчика. Меня всегда подкупала выдумка не из корысти, а из любви к искусству, ведь это же зародыш писательского дара!

Я рассказываю о Мите, намагниченная и окрыленная Юликом, а таксист вдруг ему в тон вторит о… предназначении. И о том, что никто не умирает. Я дарю ему свою книжку, так и не дождавшуюся обедневшего Даниила, – таксист в тихом благоговейном восторге! – я ж всегда, как коробейник, со своим товаром, который раздаю бесплатно, Юлик прав. Бывает, что потом обнаруживаю, что розданное бесплатно продается где-нибудь на барахолках за деньги. И даже за приличные! Сначала у меня дух сводило от обиженного шока, а потом я присмотрелась к ценам… и вспомнила, что Митя на все мои роптания о нравах и временах советовал: «Забей!» И только теперь я прочувствовала мудрость этого совета.

И решила «забить» на тот случай, если таксист тоже закинет мою виршу на Авито. Ему я прощаю, с ним я говорила как с родной душой. И уже было последняя дверца открылась – собралась поведать о бессмысленном подвиге, о тайном побеге, о том, что пока и Юлику рассказать не решилась… Но впереди спасительно забрезжило наше временное пристанище и спасло меня неизвестно от чего. Ведь случайных исповедников, как и штатных, идеализировать не стоит.