Книга Безымянные слуги, страница 14 – Лео Сухов

— Так, новенький, — она критически оглядела меня. — Я — Пятнадцатая, десятник.

Я вспомнил, чему нас учили, и отвесил ей полупоклон, кляня себя за невнимательность. Брошь с номером у нее на вороте отлично видна, как и кинжал на поясе — такие только десятникам полагаются.

— Оставь эту гадость с поклонами и прочим, — Пятнадцатая поморщилась. — Слушай сюда. Всякие поклоны и приседания ты выполняешь только тогда, когда требуют. В остальное время — ты солдат! Я не знаю, кто придумал все эти обращения и расшаркивания, но чтобы больше — никогда. Понял?

Я кивнул.

— Неверно! Если всё понял — бьёшь себя кулаком по левой сиське и орешь: «Да, мать твою!».

Я в точности выполнил инструкции, и Пятнадцатая начала совершенно бессовестно хохотать. Из соседней комнаты выглянул паренек постарше.

— Пятнадцатая, ты чего тут?

— Сгинь отседова, — ответила девушка, погрозив парню кулаком, но смеяться прекратила. Тот с ухмылкой исчез. — Так, а теперь серьезно. Никаких «матерей», да и прочего не нужно. Приложил кулак к левой стороне груди — показал, что всё понял.

— Ну вот и зачем ты? — не выдержал я.

— Да ты бы видел свою рожу, когда орал, — Пятнадцатая снова рассмеялась, но быстро успокоилась. — Ладно, новенький, пошли. Как тебя в школе нерожденных звали?

— Друг, — ответил я, вызвав очередной приступ смеха.

Ее привычка хохотать надо мной вызывает жгучую обиду. Но меня сейчас расстраивает всё — особенно когда я вспомнил про «друзей» и «подруг». От этих гадких мыслей стало ещё хуже.

— Друг, упасть не встать! — Пятнадцатая взяла себя в руки и покачала головой. — Сколько фантазии-то. Просто великолепно!

— Что смешного? Там таких друзей хоть попой жуй, — мне и смешно, и обидно. Веселье Пятнадцатой настолько заразительно, насколько же и вызывает досаду на собственное незнание. А девушка снова начала смеяться. Да что с ней не так? Разве можно столько смеяться?

— Как ты сказал? Хоть «попой жуй»? Восторг! — Пятнадцатая успокоилась и, будто почувствовав моё состояние, положила руку на плечо. — Отличная фраза, новенький! Не тушуйся. Я смеюсь, потому что оригинальностью имена не блещут. Нам тут тоже не очень удобно. В мой десяток только с вашего выпуска два друга прилетело, один приятель и одна подруга. И это всё твой отряд. Только мелкая девочка с нормальным прозвищем.

— И как её зовут? — поинтересовался я. — А высокая — это подруга?

— Теперь высокая — Лись, — наставительно сказала Пятнадцатая. — Есть тут рыбёха длинная и тощая такая. А мелкая как была Зенкой, так мы её и оставили. С такими-то лупёшками. Приятеля назвали Мысем — у него морда узкая, подойдёт. Друга — Пузом, где только отъел?

Мы доходим до конца коридора и ныряем в проём, за которым начинается винтовая лестница.

— Самому интересно было, — кивнул я. — А меня как назвали?

— Никак пока не назвали. Эти красавчики сразу очнулись, а тебя лекарь на ноги ставил. Где тебя так покусать успели?

— Да был бой. Я отходил последним, прикрывал. Вот и цапнули, — пояснил я, вспомнив оборону пандуса.

— Понятно, — Пятнадцатая посмотрела на меня, ткнула неожиданно меня в левую щеку пальцем, и её прикосновение отдало болью. — Всё равно ты будешь Шрамом!

Я провел рукой по щеке — и обнаружил засохшую корку крови и какие-то нити.

— Да не трогай ты! — одернула меня Пятнадцатая. — Там тебе щеку глубоко порвало, а лекарь зашил. Будет шрам длинный. Обычно шрамы у нас не появляются: целебная мазь хорошо заживляет, да и лицо мы стараемся беречь. А вот тебе сразу во время Порки поставили. Была бы мазь — всё бы затянулось без следов за день. А так — через пару дней корка слезет, и останется шрам.