Книга Воин Арете, страница 39 – Джин Родман Вулф

* * *

Теперь все уже заснули, за исключением Эгесистрата и одной из тех женщин. Сейчас он с ней беседует. Лошади беспокойно топчутся и ржут, чувствуя запах крови. Фракийцы, конечно, вернутся и приведут с собой других – но, думаю, еще не скоро, вряд ли до восхода солнца.

Женщины-воительницы всегда сжигают тела павших подруг. Об этом – как и о многом другом – я узнал от Эгесистрата, который говорит на языке амазонок и утверждает, что этот язык отличается от фракийского. Я спросил, сколько же языков он знает, – сам-то я, похоже, знаю только два: тот, на котором пишу свой дневник, и тот, на котором разговариваю с Ио и остальными; правда, Ио уверяет, что я знаю по крайней мере еще один.

Эгесистрат сказал мне, что говорит на всех языках. Вероятно, так оно и есть. Ио называет его прорицателем, но не желает больше ничего рассказывать мне о нем. Женщины-воительницы считают чернокожего жутким; мне известно, что то же самое Ио думает о прелестной Элате; самому же мне кажется, что Эгесистрат куда более жуткий и странный человек, чем даже эти воительницы.

Он называет этих женщин «безгрудыми»^[22], Ио с Элатой тоже так их зовут, я последую их примеру. Ио говорит, что прошлым летом нам о них рассказывала одна женщина по имени Дракайна, весьма скверная, с точки зрения Ио, но я этого не помню.

Если Фаретра умрет, остальные останутся здесь, сложат огромный костер и устроят ей огненное погребение. Нам же задерживаться ни к чему, если сами не захотим. Так говорит Эгесистрат, а мне кажется, что не стоит отделяться от амазонок. Мы явно еще не раз будем сталкиваться с воинственными фракийцами, а драться амазонки умеют не хуже нас. Я поговорил об этом с чернокожим, и он со мной согласен. Конечно, Эгесистрат с Элатой никуда без нас не уедут.

Амазонки сделали для Фаретры носилки и закрепили их между двумя лошадьми, отбитыми у фракийцев. Нынче утром, когда я ехал рядом, раненая улыбалась и что-то говорила мне. Я покачал головой, показывая, что не понимаю ее, и она повелела мне знаками, чтобы я помог ей слезть с носилок; но я не стал этого делать. Волосы у нее почти такого же цвета, как мои, только чуть порыжее. Рана причиняет ей сильные страдания; лицо осунулось, побледнело; кожа на скулах натянута так, что кости выпирают.

Все амазонки высокие и очень сильные. У них только одна грудь, левая, а на месте правой – плоский белесый шрам; их туники держатся только на одной завязке, прикрывая этот шрам. Я спросил у Фаретры, почему это так. Она ответила с помощью разных знаков, но я ничего не понял и спросил снова:

— Вам нужна только одна грудь, потому что вы рожаете и выкармливаете только одного младенца?

Фаретра кивнула. Стало быть, она, по крайней мере, несколько слов понимает на языке эллинов?

Я спросил, как ее зовут. Она сказала, но я не могу правильно произнести ее имя так, как произносит она. Звучит примерно как «фаретра», то есть «чехол для лука» – это наиболее похожее на ее имя слово, хотя она засмеялась, когда я ее так назвал.

Итак, скоро мы тронемся в путь.

* * *

Мы миновали какой-то фракийский город и разбили лагерь на болотистом поле на берегу реки. Все злятся по этому поводу, я тоже. После утренней трапезы мы встретили фракийцев; Ио говорит, что они выглядят точно так же, как те, которых мы перебили прошлой ночью. Я перечитал все, что записал об этом событии, но нового для себя узнал мало. Мне следует поменьше писать о том, что произошло, и больше о том, что я вижу вокруг.