Книга Дневник с признанием в убийстве, страница 57 – Людмила Мартова

— Кто?

Маша молчала, внезапно растерявшись. Почему-то в ее голове представлялась картинка, в которой отец откроет ей дверь, увидит и сразу узнает, несмотря на тридцать лет разлуки. Но он не распахнул калитку сразу, а интересовался, что за незваный гость стоит за ней. Это и понятно. Ее отец никого не ждет. Он даже телефон не включает, потому что никто не может ему позвонить. Никто, кроме Алтынгуль, с которой он связывается нечасто, во все остальное время обходясь осознанно выбранным одиночеством. Затворник в деревенской глуши.

— Кто там? — повторил стоящий с другой стороны забора Владимир Стрельников. В его голосе не было ни страха, ни раздражения, лишь простое желание получить ответ о личности и целях незваного визитера. — Ну, как хотите.

Снова скрипнул снег под ногами. Папа собирался вернуться в дом, не открывая калитку неизвестному путнику, чьи намерения оставались ему непонятны. Разумная предосторожность? Тюремная привычка никому не доверять? Маша снова вдохнула морозный воздух, скрестила пальцы внутри шерстяных рукавичек, связанных когда-то Марфой Васильевной, милой старушкой, у которой она снимала комнату, с отчаянием крикнула вслед удаляющимся шагам.

— Папа, стой! Это я, Маша. Маша Стрельникова.

Шаги стихли. На какое-то мгновение, показавшееся ей бесконечным, стало так тихо, что Маша не слышала ничего, кроме стучащего в ушах набата. Потом снова послышались шаги, быстрые, летящие, звякнула щеколда, калитка распахнулась, и она увидела папу.

Владимир Стрельников был именно таким, как Маша его запомнила. Нет, отец, конечно, постарел, тридцать лет ни для кого не могут пройти не замеченными, особенно если почти половину этого срока ты провел в тюрьме. И все-таки это был именно ее папа, тот самый, чьи крепкие руки подбрасывали маленькую Машу к потолку. Высокий, красивый, с чуть поредевшей, но все еще густой шевелюрой, которую, казалось, не тронула седина. На покрытом сеткой морщин лице сияли глаза — такие же бездонные, серые, как у нее. И в этих глазах, Маша видела, недоверие постепенно сменялось смесью страха и надежды.

— Машутка? Ты как меня нашла? Машутка-а-а-а!

Он распахнул объятия, и Маша разбежалась и прыгнула ему на грудь, как делала в детстве, и он подхватил ее, тоже как в детстве, и оторвал от земли, немного покружив, а потом бережно поставил на снег. Провел руками по лицу, словно проверял, реальна ли она.

— Папа, — прошептала Маша и уткнулась в широкую грудь, обтянутую грубым, чуть колким свитером, совсем не похожим на мягкий кашемир Матвея Вересова. И почему она сейчас опять вспомнила про профессора? — Папочка…

— Не плачь, девочка моя, не плачь, — шептал он, но, Маша знала это, хотя и не смотрела ему в лицо, тоже плакал, прижимая ее к себе, гладя по волосам. — Прости меня, прости. Я не мог иначе. Не мог. Я сначала хотел тебя найти, чтобы объяснить. Сначала ждал, чтобы ты школу окончила, потом институт, а потом решил, что ни к чему все это. Столько лет прошло. Ты же, наверное, все забыла.

— Я ничего не забыла, папа. Я так тебя ждала. Все это время ждала. Но я ведь не знала. Ничего не знала. Мне бабушка рассказала, и я сразу решила, что обязательно тебя найду.

Он отстранился, отведя Машины руки. Лицо у него стало настороженное, замкнутое, чужое.