Онлайн книга «Кодекс Данте»
|
В моем случае разрыв кровеносных сосудов наступил позднее. Было очень огорчительно. Дело не в том, что мне так уж хотелось трахаться – я немало пожил, немало повидал и был к тому времени прожженным трахальщиком, настоящим знатоком траханья, – но даже если мне не хотелось трахаться, я хотел быть в состоянии трахаться. И конечно, утратив способность трахаться, я сразу же захотел снова этим заниматься. Сначала попробовал сделать укол, оживить петушка той дрянью, которую дал уролог. Потом глотал пилюли. И наконец решил: в задницу все это дерьмо. Я радовался тому, что на протяжении нескольких лет каждодневно трахал трех разных шлюх в туалете одной и той же забегаловки. Я радовался тому, что трахал жен, подружек, любовниц, матерей и дочерей всех своих знакомых. Если все это кончилось, так тому и быть. Мне вспомнились слова, приписываемые Фрэнку Костелло: что-то насчет того, сколько пуль у тебя в винтовке. Solo pisciare, как говаривали парни с той стороны океана. Solo pisciare. Я гулял, напевая старую песенку «Шейхов Миссисипи» под названием «Карандаш больше не пишет»: Мне просто не по себе, Куда б я ни пошел, Все думаю о моем стареньком карандаше. Он больше не пишет. Каждый думает: Вот было время, Оно не повторится, Потому что стержень исписался. Я, бывало, писал везде, Везде оставлял свой знак. Теперь стержень исписался, Не могу провести и строчки. Как мне быть, не знаю, Хоть умирай. Чиню карандаш ножичком, Но стержня как нет. На второй стороне пластинки была песня «Я – Дьявол», вполне под стать «Карандашу»: Да, я – Дьявол, и мне наплевать! К черту меня и к черту мой член. Меня достала болезнь, отправившая его в отставку. Я отказался признать за ней право лишить меня удовольствия, которое доставляла еда. Одно дело отнять использованный член у дегенерата и совсем другое – отобрать макароны у макаронника. И ради чего? Ради пятидесятипроцентного шанса продлить жизнь? Какой смысл в таком пари? Да и кому жизнь продлять? — Не могу поверить, – сказала очаровательная юная леди, бывшая в то время моей. Мы сидели в хорошем итальянском ресторане, и я только что разделался с ужином, достойным дьявола, – да, гулял вовсю, распевая песенки с обеих сторон пластинки, – и теперь хозяин принес именно то, чего я и желал на десерт. — Не могу поверить, – сказала очаровательная юная леди, бывшая в то время моей. – Ты предпочитаешь мне это мороженое? Отпусти кто-нибудь такое замечание несколько лет назад, я бы посоветовал тому, кто его сделал, заткнуться на хрен и оставить меня к гребаной матери в покое. Но теперь я был трезв и мягок, а потому, обдумав ее слова и приняв во внимание ее чувства, ответил здраво, мягко и честно: — Ну, раз уж ты ставишь вопрос так, то должен признать: да. — И что ты будешь делать, если окажешься в конце концов на каталке с капельницей? — По крайней мере тогда-то я и выясню, любишь ли ты меня по-настоящему. А теперь, пожалуйста, не порть мне удовольствие. Итак… Гангрена? К черту! Я съем ее на завтрак. Вылью гной на ванильное мороженое и приготовлю гангреновый десерт. Но внутри меня происходило что-то еще. Лежа в том гамаке, в тишине ночи, после того как я услышал слово «гангрена», после того как покатал его на языке и прошептал его, обращаясь к распухшему колену поднятой и вытянутой ноги, после всего этого я спросил у того же самого колена: |