Книга Кодекс Данте, страница 124 – Ник Тошес

— И он немного похож на птицу.

— Ну, перестаньте, не будьте такой капризной. Для этого есть свое слово: aquilino^[103]. В нем нет ничего птичьего, но есть многое от орла. Такой же поразительно четкий профиль был у одного древнего императора. Неужели вы предпочли бы женственного красавчика? Ну же! – Она подтолкнула Джемму в бок. – Признайтесь, что он привлекает взгляд.

— Да, aquilino. Мягко сказано.

Джемма звонко рассмеялась от щекотки, а когда смех стих, наступила тишина, отдаленно и ненадолго напомнившая недавнюю баюкающую тишину неподвижности.

— Я должна его любить?

— Как и он должен любить вас, дорогая Джемма. Как и он должен любить вас.

Теплые губы служанки легко и беззвучно коснулись ее лба.

Мы с Джульеттой играем и пьем доброе белое вино. Боже, как я люблю эту женщину.

Смотреть в ее глаза и видеть ее улыбку – это чувствовать всю ту любовь, которая истекла из меня для того, чтобы вернуться.

Боги свели нас и дали нам свое благословение.

Если кто-нибудь обидит эту женщину, я убью его.

В своем номере мы занимаемся любовью, как леопарды.

Мне нравится спать с ней, чувствуя ее объятия, ощущая тепло и невероятный комфорт души, с которой мне назначено разделить звезды.

Мне повезло больше, чем кому-либо; я просто не знаю другого такого счастливчика. Вокруг я вижу мужчин и женщин, которые не терпят друг друга, которые лет после двадцати совместной жизни сидят за столом, не глядя друг другу в глаза, которые вместе так одиноки, как никогда не были бы одиноки, живи они поодиночке.

Когда я вместе с Джульеттой, смерть становится сном, и мне хочется только жить. Мы оба свободны, как леопарды, приносящие друг другу дар своего дыхания, такого сильного и сладкого, каким только может быть дыхание.

Однажды в мае, несколько лет назад, будучи на Кипре, в Петра-ту-Ромиу, где богиня Афродита впервые вышла из моря, я швырнул семя в бурливое море, повязал золотую свадебную ленточку на палец, а вторую свадебную ленточку забросил далеко, насколько хватило сил, в громоздящиеся волны и, помолившись, обручился с ней, Афродитой. Потом я открыл рот и втянул в себя ее вздох, вздох той, которая, будучи Пантеей, сказала: «Я все, что было, есть и будет, и никогда еще платья моего не касался смертный».

Затем, когда сумрачный ветер углубился в ночь, я пробрался в руины древнего Палайпафоса, к священному черному камню, считающемуся самым старинным из почитаемых предметов, безымянному объекту культа, существовавшему до рождения Пантеи, Изиды, Афродиты – у нее много имен – и почитавшемуся превыше всего.

Я поцеловал этот камень и, закрыв глаза в молитве, прижал обнаженный член к вечной, холодной силе, к «великой п…де бытия», говоря словами Сэмюэля Беккета.

Не было еще брака столь искреннего и чистого.

Именно тогда, несколько дней спустя и в другой стране, я встретил Джульетту, взглянул на нее и увидел ту самую богиню, с которой я обвенчался.

Мастерская картографа Игнацио занимала две комнаты из трех, составлявших узкое, но внушительное на вид строение, служившее, как казалось со стороны, подпоркой для двух более древних palazzi, примыкавших к нему с обеих сторон. Третья комната, как выяснил поэт, тоже принадлежала Игнацио, который превратил ее в свой дом. Мраморная перемычка над порталом, перед которым находился причал с ведущими к нему грубо вытесанными ступеньками, несла выбитое на древнеримский лад имя владельца. Что касается самого картографа, то вид он имел в высшей степени представительный, чему способствовали прекрасное, с экзотической вышивкой платье, серебристые вьющиеся волосы, борода и тщательно расчесанные и подбритые усы. Получив рекомендательное письмо с подписью и печатью друга и патрона поэта, хозяин мастерской вежливо и коротко склонил свою ухоженную голову. Потом, вежливо и коротко извинившись, поднялся на галерею и холодно обратился к подмастерью: